Глава 38

Марина Дверь цветочного магазина звенит надрывно, будто и она устала после праздников. Я вваливаюсь внутрь, и меня тут же обволакивает привычный, густой запах зелени и земли. После больничной стерильности этот запах кажется невероятно живым.

Света, разбирающая какие-то коробки в углу, оборачивается на звон колокольчика.

— О, привет! — говорит она, и ее голос звучит нарочито бодро. — А я уж думала, ты сегодня не появишься, хоть мы и договаривались.

Она осекается, вглядываясь в мое лицо. Ее улыбка замирает на полпути, сменяясь мгновенной тревогой.

— Марин? Ты чего? — Света откладывает коробку и делает шаг ко мне. — Что-то случилось?

Я только качаю головой, чувствуя, как свинцовая усталость разливается по телу. Пытаюсь выдавить из себя хоть что-то, но слова застревают в горле.

— Да что ты молчишь? — в ее голосе проскальзывают тревожные нотки. — Пугаешь меня.

— Да, случилось, — я делаю глубокий вдох и выдыхаю. — Почти весь Новый год провела в больнице с мамой. Врачи говорят, что микроинсульт. Сегодня проводят обследование.

Света роняет какую-то ленту на пол и не поднимает ее. Лицо становится пепельно-серым...

— Господи… Анна Петровна… Как она?

Я коротко, обрывисто рассказываю как она попала в больницу. Про ее обследования, стабилизацию.

— Сергей ночью отвез в больницу. И забрал, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А утром снова приехал...

Света поднимает бровь. Я отвожу взгляд.

— Это ничего не значит, — быстро добавляю я. — Просто… удобно. Он был рядом. Такси первого января сложно дождаться. Знаешь, не очень удобно. Вот и все.

— Вот и все, — эхом повторяет она. — Чай или кофе будешь?

— Чай, — наконец я снимаю пальто. Вешаю его на привычное место.

А дальше я молчу. И в этой тишине, пока Света возится с чайником, на меня накатывает. Слова Сергея “Я буду рядом, что бы ни было” как пластинка крутятся в голове. Сажусь поудобнее в кресло и натягиваю на себя плед.

— Знаешь, — начинаю я и замолкаю. Света оборачивается, ждет. Я смотрю на свои руки, сцепленные в замок на коленях. — Там в больнице… я чуть не смягчилась. Совсем. На секунду.

Она молчит. Не торопит. Слушает.

— Он просто был рядом. Просто… был опорой. И я поймала себя на мысли: “А может, ну его? Может, мы справимся? Может, он действительно понял?” — я горько усмехаюсь. — Глупость, да? Как девочка-подросток, ей-богу.

— Не глупость, — тихо говорит Света. — Привычка. Пятнадцать лет их не так просто забыть. Даже если очень хочется.

— Вот именно. Привычка. — Я цепляюсь за это слово, как за спасательный круг. — Мой мозг… мозг иногда сходит с ума и пытается убедить, что все можно вернуть. Что достаточно одного его взгляда, одной фразы “я все исправлю” и все то, что он сотворил ранее, просто… исчезнет. Будто не сделал мне всей этой боли. Понимаешь?

Я замолкаю. В горле ощущаю ком.

Света лишь слегка качает головой и несет мне кружку чая.

— Но это ничего не меняет, Свет, — выдыхаю я. — Предательство есть предательство. Его нельзя стереть, так просто.

— Ты боишься, что это повторится, — спрашивает Света и ставит кружку передо мной на столик.

— Да. Нет. Не знаю. — Я провожу рукой по лицу. — Я боюсь, что если прощу его сейчас, под влиянием этой боли, этой усталости, этой благодарности за то, что он делает для меня сейчас… то никогда себе этого не прощу. Я не знаю, как объяснить.

— Попробуй.

Я смотрю на нее.

— Понимаешь, у меня есть гордость. Она всегда была. Может, не самая заметная, но она есть. И эта гордость сейчас, это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не прибежать к нему обратно. — Голос срывается, но я продолжаю. — Но… она надламывается. Каждый раз, когда я вижу его с Полей. Каждый раз, когда он делает что-то важное для меня. Каждый раз, когда я вспоминаю, как он заботился обо мне раньше. Пусть в последние годы мы отдалились, но эта проклятая любовь, которая, оказывается, никуда не делась, не дает мне покоя.

Я замолкаю. В магазине тихо, только гудит старый холодильник с цветами.

— Все сложнее, чем кажется, — тихо говорю я. — Гораздо сложнее. Просто взять и разлюбить человека, с которым прожил пятнадцать лет, невозможно. Даже когда он сделал тебе очень больно.

— Ты его все еще любишь, — говорит Света.

Долго молчу. Потом медленно киваю.

— Наверное. Только я уже не знаю, разве это любовь? — выдыхаю я. — Может, это просто… усталость.

Света смотрит на меня внимательно, но молчит.

— Конечно, это просто усталость, — говорю я, и в голосе проскальзывают почти истеричные нотки. — Я просто устала, поэтому такая уязвимая. Просто вымоталась.

Она не спорит. Просто смотрит. От этого взгляда хочется провалиться сквозь землю.

— Развод сейчас, это правильно, — тихо, но твердо говорю я. — Это единственное решение, в котором я уверена. Все остальное, минутная слабость, наваждение. Нельзя на этом строить жизнь. Нельзя.

Замолкаю. Слова повисают в воздухе, тяжелые и зыбкие. Я сама в них до конца не верю, но если перестану их повторять, просто рассыплюсь на миллион осколков.

Света вздыхает, проводит рукой по лицу, смахивая невидимую усталость.

— Ладно, родная. Значит, так надо. Ты знаешь лучше. — Она встает и обнимает меня. — А я вот знаю, что тебе сейчас нужно. Я там пирог яблочный купила. Будем пить чай, есть пирог и НЕ говорить ни о каких мужиках. Договорились?

Киваю, прижимаясь к ней.

— Договорились.

Я встаю и плетусь за Светой на кухню. Она отрезает два куска и ставит передо мной одну тарелочку с кусочком пирога, а другую оставляет у себя в руке.

— Знаешь, — говорит она, жуя, — я тут подумала… Может, нам весной в санаторий съездить? Полю возьмем с собой.

Я открываю рот, чтобы ответить, но звук, который врывается в нашу маленькую, уютную тишину, заставляет меня замереть.

Колокольчик над входной дверью.

Резкий, злой, будто его дернули с силой, со всей накопившейся ненавистью.

Света замирает с куском пирога в руке.

— Кого там черт принес в первый день года? — бормочет она, вытирая руки о фартук. — Я ж на дверь повесила табличку “Закрыто”…

Она выходит из кухни. Я слышу ее шаги по деревянному полу, шуршание фартука.

— Добрый день, — голос Светы, еще секунду назад расслабленный, становится вдруг ледяным, как крещенская вода. — А мы сегодня не работаем. И вообще, по какому вы…

Она замолкает. Не договаривает. И в этой внезапной, густой тишине я слышу только стук собственного сердца.

Я встаю. Медленно, будто во сне. Делаю шаг и выглядываю в зал.

Света стоит у стойки, вцепившись в край так, что костяшки побелели. Она смотрит на дверной проем и молчит. Я перевожу взгляд.

Оля стоит на пороге, стряхивая снег со своего безупречного, длинного пальто. Волосы убраны в идеальный пучок, макияж свежий, как будто она только что вышла из салона, а не с улицы первого января. В руках коробка, перевязанная золотой лентой. Дорогая, презентабельная, под стать хозяйке.

Наши взгляды встречаются.

Ее губы складываются в ту самую, приторно-сладкую улыбку, от которой у меня внутри все переворачивается.

— Марина, какая встреча, — мурлычет она, не двигаясь с места. — А я как раз мимо проезжала. Дай, думаю, загляну. С Новым годом, дорогая.

Колокольчик над дверью все еще мелко, противно вибрирует.

Я молчу. Воздух в магазине становится очень напряженным. Света делает шаг вперед, загораживая меня.

— Вон отсюда, — говорит она тихо со всей злобой, скопившейся внутри. — Быстро.

Но Оля даже не смотрит на нее. Она смотрит на меня своими безумными глазами.

— Я к тебе, вообще-то, — говорит она, понижая голос до шепота. — По делу. По одному очень… личному делу.

Она делает шаг вперед, обходя Свету, как надоевшую мебель. И улыбается.

— Нам нужно поговорить. Без свидетелей. Ты же понимаешь, да?