Глава 5

Моя мама, не дожидаясь завтра, приехала за Полей днем. Не выдержала моего голоса в трубке, наверное. Или материнское сердце почуяло беду. Радостная дочь выпорхнула из дома вслед за бабушкой, оставив меня одну в оглушающей тишине. Повелась на слова о свежих кексах и мгновенно собралась.

Я осталась стоять в прихожей, опершись спиной о холодную стену, и слушала, как затихает за дверью ее смех. Теперь тишина была абсолютной. Ни детского топота, ни мультиков из гостиной. Только гул в ушах и тяжелый, давящий груз одиночества.

Весь день я занималась поисками цветочных ферм. К надвигающемуся большому проекту надо было найти много живых цветов. Я лихорадочно листала каталоги, звонила поставщикам. Думать о предателях было роскошью, на которую у меня не оставалось сил и времени.

И все было относительно спокойно до тех пор, пока мое равновесие не пошатнуло сообщение. Телефон завибрировал, и сердце упало куда-то в пятки.

«Нам надо поговорить. В том кафе на набережной. Завтра в 12. Подойдет?»

Горькая, почти злая ирония судьбы. То самое кафе. Место, где он когда-то, краснея и запинаясь на каждом слове, предложил мне встречаться. Теперь эти стены, помнившие наши смущенные улыбки, станут свидетелями нашего конца.

«Да» Коротко отвечаю на сообщение Сергея и откладываю телефон.

Весь оставшийся день я не могу спокойно работать. Воображение то и дело прокручивает варианты нашего разговора. Что он скажет? Будет оправдываться? Просить прощения? Но он прав, чертовски прав, нам есть что обсудить. Ночью сон не приходит. Я проваливаюсь в бесконечную петлю из воспоминаний. Когда все сломалось? Жизнь пролетела, как обычно, каждый день был чем-то похож на предыдущий. Обычно люди называют это стабильностью, но Сергей величает это адской скукой, от которой надо бежать к более молодой и интересной.

Поджимаю под себя ноги. Без него кровать такая большая. Только сейчас я замечаю эту огромную, заполняющую всю комнату пустоту. От постели еще слегка ощущается его запах. Моя тоска по его ночным объятиям и теплу становится невыносимой.

Сергей всегда был скалой. Семьянином до мозга костей. В его серьезном, порой даже суровом характере не было и намека на ветреность. Он осуждал измены своих друзей, называл это слабостью, предательством. «Настоящий мужчина, Марин, не бежит от проблем, а решает их», — говорил он. Где тот мужчина сейчас?

Утром я делаю все на автомате. Тишина в квартире давит. Так непривычно быть одной в этом пространстве.

Вызываю такси. Одеваюсь.

Выхожу на улицу. Воздух холодный и влажный, обжигает легкие. Снег хлопьями летит с неба. Он ложится на шерсть моего пальто и не тает, а лишь накапливается тонким слоем.

Подъезжаю к набережной. За окном машины знакомые огни, знакомые дома, но все выглядит чужим, как декорация к плохой пьесе. Чем ближе кафе, тем сильнее живот сковывают стальные тиски, выжимая из меня последний воздух. Сердце колотится где-то в горле.

Расплачиваюсь и выхожу. Стою минуту, глядя на витрину. Внутри тепло, желтый свет, гирлянды. Люди. Парочка в углу смеется над чем-то, уткнувшись в один телефон. Мужчина с ноутбуком и чашкой кофе. Нормальная жизнь, которая идет своим чередом, не подозревая, что сейчас здесь будут хоронить пятнадцать лет брака.

Я толкаю тяжелую дверь. Звонок над ней кажется неестественно громким.

И сразу вижу его. Он уже там. Сидит за тем самым столиком у окна, вальяжно развалившись в кресле. Такой же статный, в идеально сидящем костюме. Все тот же, чью улыбку я готова была видеть каждое утро. Я готова была выбирать его снова и снова, каждый чертов раз. Даже сейчас, сквозь всю эту боль, предательство и ненависть, какая-то часть меня тянется к нему.

Когда я подхожу, он поднимает на меня глаза. Взгляд тяжелый, усталый.

— Привет, — он даже не пытается улыбнуться. Его голос ровный, безжизненный. — Я заказал твой чай с мятой. И медовик.

Я молча сажусь, стараясь, чтобы ноги не подкосились. Пытаюсь поставить свою сумку на стол, между нами, желая возвести хоть какую-то баррикаду.

Он, не меняясь в лице, спокойно протягивает руку, берет мою сумку и вешает ее на маленький крючок на краю стола. Движение быстрое, привычное.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Глотаю. Горло пересохло.

— Спасибо, — отводя взгляд в окно, в эту снежную круговерть, я сухо отзываюсь, и мой голос звучит чужим и хриплым.

Встретиться в кафе утром было дурацким, нет, идиотским решением. Вокруг пахнет кофе и беззаботностью, а у меня в горле стоит ком из слез и горечи. Влага предательски застилает глаза, и я отчаянно моргаю, глотая воздух. Не сейчас. Только не сейчас и не перед ним.

Он замечает это. Конечно, замечает. Его взгляд задерживается на моем лице, и он молча, почти с механическим движением, протягивает через стол сложенный платок.

— Не стоит, — выдыхаю я отстраняясь. Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. — Мне больше ничего от тебя не нужно.

Он замирает на секунду, его губы сжимаются в тонкую ниточку. Затем он с коротким, раздраженным вздохом проводит рукой по лицу, будто стирая усталость, и убирает платок во внутренний карман пиджака. — Я знаю, что виноват, — начинает он, нарочито глядя в окно, на падающий снег. — Но ты должна понять... Я не хотел, чтобы так вышло.

— Не хотел, — из меня вырывается нервный, скомканный смешок.

— Не таким образом. Но раз так вышло, я должен взять на себя ответственность.

Я поднимаю на него свой взгляд, пытаясь уловить его мысли.

— С Полиной я продолжу видеться. После Нового года попытаемся ей объяснить всё.

— Ей всего шесть, как ты собираешься ей это объяснить?

— Надо подумать, — он делает паузу, его пальцы барабанят по столу. — Я посоветуюсь со специалистами.

Я делаю глубокий выдох и вдох, пытаясь насытить кислородом онемевшее тело.

— Насчет квартиры не беспокойся, она достанется вам.

От его мнимой благодарности аж тошно.

— Об этом и не беспокоилась… — устало вылетает из меня. Я смотрю на его руки, лежащие на столе. Те самые руки, что знали каждую клеточку моего тела. — Только я не могу понять одно. Ты же сам... Ты всегда говорил, что измена — это слабость. Для трусов. — Голос срывается. — Как? Как ты мог так поступить? Стать тем, кого презирал?

Он отводит взгляд, его пальцы медленно сжимаются в кулаки, а потом разжимаются. Словно он и сам не находит ответа.

— Марин... — он начинает и замолкает, проводя рукой по лицу. — Я не хотел тебя ранить. Не таким образом.

— Каким «таким»? — в голосе слышны нотки иронии.

— Я пытался до тебя достучаться! — в его голосе прорывается давно зреющее раздражение. — Годами! Ты думаешь, это случилось в один день? Ты исчезла, Марина. Не физически. Ты была тут, рядом. Но тебя... не было. Ты растворилась в Поле, в работе, в этом бесконечном быте. Мы перестали разговаривать. По-настоящему. Только «что на ужин» и «во сколько заберешь Полину из сада». Когда последний раз мы с тобой смеялись просто так? Сидели, обнявшись, и смотрели фильм? Ты выключала свет и сразу засыпала, отвернувшись к стене. На любое мое прикосновение…

— Я уставала, Сереж! — перебиваю я, и в голосе слышится оправдание, которое ненавижу. — Работа, дом, садик... Ты же видел! Я не железная. И да, иногда к концу дня от меня оставалась только оболочка. Но я думала... Я была уверена, что наша семья, наша общая жизнь... Что это и есть любовь. Не всегда страсть, не всегда силы на романтику, но — надежность. Ты же всегда был моей скалой, опорой.

— Скалой... — он усмехается, и в этой усмешке слышится горечь. — А скале разве нужно тепло? Ей нужно просто быть. Я не хотел быть просто... функцией в твоей жизни. Добытчик. Отец. А как насчет мужчины? Я задыхался в этой роли.

— И ты задыхался, — мой голос становится тихим-тихим, ледяным. Я откидываюсь на спинку стула, и все тепло из меня уходит. — А я, прости за нескромный вопрос, когда дышала? Когда по ночам, как зомби, часами качала на руках твою дочь с коликами, а ты сладко посапывал, потому что «завтра важные переговоры»? Когда сутками не высыпалась, но всегда была готова выслушать о твоих проблемах с проектом, поддержать, принять удар на себя? Где был мой «глоток воздуха», Сергей? В какой момент мне было позволено перевести дух? Я просто... выкладывалась за нас обоих. А ты в это время подыскивал себе акваланг.

— Довольно, — его голос не шипит, а становится тихим и плоским. — Я услышал тебя. Крики ничего не изменят.

— Не изменят, — соглашаюсь я с ледяной, пугающей даже меня самой, ясностью. — Ты все уже сделал. Ты уничтожил нашу семью. А «я задыхался» — это не причина. Это твое оправдание перед самим собой. И оно, знаешь ли, до смешного жалкое.

Он отводит взгляд, его челюсти напряжены. Он смотрит в окно, на снег, который все сильнее заметает улицы. — Просто давай это закончим.

Эти слова бьют с неожиданной, приглушенной силой. Почему это так больно?

— Ты ее любишь? — вырывается у меня шепотом.

Я не хочу этого спрашивать. Не хочу знать. Но не могу остановиться. Просто добей меня. Добей окончательно, чтобы я смогла, наконец, перестать чувствовать.