Глава 6

Пауза затягивается. Он внимательно смотрит на меня. Будто пытается предугадать реакцию. Неважно. Его ответ, каким бы он ни был, уже ничего не изменит. Боль достигла своего потолка.

— Нет, — сухо отвечает он, пристально смотрит на меня.

Во рту пересыхает. Я смотрю на его губы, которые только что произнесли это слово. Лучше бы солгал. Сказал бы «да, люблю». Тогда в моей голове не оставалось бы никаких сомнений. Хотя есть ли разница? Предателем он не перестает быть после этого.

— Но это ничего не меняет, — добавляет он и во мне что-то ломается.

Окончательно. Слышится тихий, внутренний хруст, будто последняя связующая нить, тонкая, как паутинка, натянулась и порвалась. Он прав, это ничего не меняет. Вся боль, вся ярость, все глупые, цепляющиеся за соломинку надежды, всё это гаснет, сменяясь леденящей, абсолютной пустотой. Я медленно поднимаюсь. Смотрю на него сверху вниз.

— Хорошо, Сереж. Поздравляю с выбором, — говорю я ровным, безжизненным тоном, который пугает даже меня. — Развод. Я все оформлю. Тебе останется только подписать.

Я разворачиваюсь и ухожу. Надеваю дрожащими руками свое пальто. Пальцы не слушаются, я дважды промахиваюсь мимо рукава. Наконец, натягиваю его и в спешке застегиваю пуговицы.

Дверь кафе захлопнулась за спиной, отсекая прошлое. И тут же на меня обрушился ветер. Все вокруг замело белой, безжалостной пеленой. Снегопад, который начинался с романтичных хлопьев, превратился в настоящую метель. Ветер рвет за полы пальто, забивая снегом глаза и горло.

Я стою у дороги... чувствую, как лед проникает под кожу. Разум, онемевший от горя, медленно включается. Телефон. Такси. Ни одной свободной машины в радиусе трех километров.

Вдруг из белой мглы выплывает знакомый черный силуэт. Внедорожник резко тормозит, подбрасывая комья снега на мои сапоги. Стекло опускается.

— Садись. Я довезу тебя. — его голос хриплый, без эмоций. — Мне в ту сторону. Заберу оставшиеся вещи, увижусь с Полей.

Смотрю на него, на его когда-то любимое лицо, и меня переполняет ярость.

— Сама доберусь, — говорю я, и мое дыхание вырывается белым облаком, которое тут же разрывает ветер. — А Полины нет дома. Я отвезла ее к маме. Пока мы тут разбираем завалы нашей с тобой жизни, ей лучше быть подальше от этого... ада.

Он замирает. Его пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют.

— Марина, хватит этого упрямства, — его голос становится жестче. — Ты промерзнешь до костей. Садись в машину. Сейчас же.

— А тебе какая, собственно, разница? — выбрасываю я ему в лицо, делая шаг назад, под порыв ледяного ветра. — Твоя забота о моем здоровье сейчас не актуальна.

Он смотрит на меня несколько секунд. Его взгляд холодный, оценивающий.

— Хорошо, — отрезает он. — Как знаешь. Только попробуй заболеть.

Он поднимает стекло. Внедорожник плавно трогается и почти мгновенно растворяется в белой пелене метели, как будто его и не было.

А я остаюсь стоять на пустынной улице. Одна.

Оглядываюсь по сторонам. Нахожу глазами небольшой магазинчик с яркими огнями и как мотылек лечу к нему, продрогшая до костей. Захожу, упираюсь спиной о стену, лихорадочно тычу в экран. На этот раз система выдает водителя. Десять минут ожидания, и я уже еду подальше от этого места.

В такси я никак не могу согреться. Дрожь идет изнутри, ледяная волна подкатывает к горлу каждый раз, когда перед глазами встает его пустое, отчужденное лицо.

Когда я захожу в свой цветочный магазин, меня все еще трясет, но уже точно не от ноябрьской стужи, а от того ада, что поселился внутри. Запах должен меня успокаивать, свежесрезанная зелень, горьковатый аромат эвкалипта, сладкие ноты роз. Но сегодня даже это не в состоянии меня успокоить. Дверь звенит, как колокольчик на шее кошки. Я захожу, и Света поднимает на меня взгляд из-за стойки, где составляет композицию. Ее улыбка гаснет быстрее, чем лампочка при скачке напряжения.

— Боже, Марин... — Она откладывает секатор. — Что за вид? Что-то случилось?

— Просто не выспалась, — бормочу я, стряхивая с плеч снег, который тут же тает от тепла магазина, оставляя мокрые пятна. Руки не слушаются, пуговицы выскальзывают из пальцев.

— Опять он? Работа, задержался? — она подходит ко мне.

Молчу, качаю головой, губы дрожат.

— Не ври мне, — Света мягко, но настойчиво отводит мои дрожащие руки и сама расстегивает мое пальто. Ее взгляд сканирует мое лицо. Задерживается на опухших веках. — По-любому со своим поссорилась. Что он там опять натворил? — ее голос мягкий, но настороженный.

Я поднимаю на нее свои красные глаза.

— Ну точно, случилось… — тяжело вздыхает она, и ее лицо становится серьезным. — Ну-ка, присядь, родная. Сейчас все будет.

Я почти падаю на плетеное кресло для клиентов, и оно противно скрипит. Света подходит к кофемашине.

— Так, давай по порядку, — она нажимает на кнопку, и агрессивное шипение машины заполняет паузу. Снова оглядывает меня. — Марин... Он тебя... тронул?

— Нет! — срывается у меня с губ. — Нет, Свет, никогда.

И в этом весь ужас. Не было ни криков, ни скандалов. Только тихое, методичное уничтожение. Лучше бы ударил! А так... внутри просто выжженная пустота.

Он никогда не поднимал на меня руку. Даже когда я беременная истерила сутками, он спокойно выполнял мои прихоти. Терпел все мои капризы без осуждения.

Лучше бы ударил! Все было бы намного легче.

— Неужели? — ее глаза округляются, она смотрит на меня, и в них медленно проступает догадка, страшная и невероятная. — Он... бабу зовел? — она резко прикладывает ладошку ко рту, боясь произнести это слово. — Ушел?

— Да, Свет, — еле проглатываю я ком в горле. — Изменил. Ушел. У него... есть другая.

— Не может быть, — Света отшатывается, будто от удара. — Серега? Твой Серега? — Она повторяет, потому что ее мозг отказывается складывать эти два понятия в одно.— Вот же тварь подзаборная! — Света с силой бьет ладошкой по стойке, отчего звякает посуда, а я вздрагиваю. — От него, от такого «семьянина», я ТОЧНО не ожидала такого подвоха! Ну я ему устрою!.. — Её глаза сужаются, она смотрит на полку с инструментами. — Знаешь, что? Когда он придёт за своими вещами, ты «случайно» опрокинь на его пальто ведро с водой для цветов. Со всеми этими удобрениями и гнилью. Пусть потом свою бабу этим сладким духом поражает.

Из меня вырывается нервный смешок.

Она протягивает мне чашку с дымящимся, черным, как мои мысли эспрессо. Я беру, и чашка звенит о блюдце. Руки все также предательски трясутся.

— Нет, погоди. А кто? Коллега? Эта... что, из маркетинга, с надутыми губами?

Ее догадка настолько точна, что мне снова хочется рыдать.

— Не знаю. Какая-то О.С.

— По-любому Ольга Свиридова! — выпаливает Света с таким видом, будто вычислила преступника. — Я же тебе говорила, она на корпоративе прошлом на него так смотрела, будто он кусок торта! А ты: «Свет, не выдумывай»!

Она замолкает, пытаясь осознать всё.

— А может, устроим ей…

— А смысл? — перебиваю я, и мой голос звучит устало. — Она... просто оказалась рядом, когда ему захотелось.

И тут лед окончательно трескается. Рассказ вырывается наружу. Обрывистый, скомканный, с паузами, чтобы глотнуть воздух. Поздний приход. Чужие духи, сладкие и приторные. Сообщение от «О.С.». Его слова об «иллюзии» и том, что он «задыхался». Ночной уход. И алые розы, эти алые, пошлые розы от нее с наглым посланием «отпусти».

Света слушает, не перебивая, но ее лицо говорит красноречивее любых слов. Оно становится все мрачнее, губы сжаты в тонкую ниточку, брови сведены. Когда я, наконец, замолкаю, опустошенная, она тяжело выдыхает, будто этот рассказ отнял у нее все силы.

— Значит, так. — Света тяжело выдыхает, проводя рукой по лицу. — А ведь тебе... Господи, Марин, ты же взяла «Сияние».

Я смотрю на нее не понимая. Мозг отказывается складывать пазл.

— Корпоратив. Тот самый. Который его компания устраивает. Совещание завтра. — Света произносит это с ледяной отчетливостью.

Тишина в магазине становится абсолютной. Даже кофемашина замолчала. Я смотрю на свои руки, которые только что дрожали, а теперь стали холодными и неподвижными.

Света горько усмехается.

— Какая ирония, да. Просто анекдот.