Глава 40

Сергей

Я тащу Олю за локоть, не разжимая пальцев. Она впивается каблуками в снег, пытается вырваться, но я держу ее мертвой хваткой. В висках стучит так громко, что, кажется, снег вокруг плавится.

— Пусти! Сережа, мне больно! — ее голос срывается на визг.

— Тебе больно? — рычу я, не сбавляя шага. — А ей? Ты подумала, что ей могло быть больно?

Мы вылетаем на парковку. Я сую руку в карман и вместо ключей достаю кошелек, который Марина выронила, когда я ее подвозил. Я так торопился отдать его, но судьба распорядилась иначе.

В следующий раз. Будет повод снова вернуться.

Я открываю дверь машины.

— Садись.

— Я не сяду! Ты не имеешь права! — Оля упирается руками в дверной проем, смотрит на меня бешеными, мокрыми от слез глазами. — Ты не можешь меня заставить!

Я молчу. Просто смотрю. Секунду. Две.

Она смотрит на меня, а затем вздыхает и, наконец, залезает внутрь. Хлопаю дверью. Обхожу машину, сажусь за руль. Завожу мотор. Рев двигателя заглушает ее всхлипывания. Автомобиль трогается с места.

— Ты… ты с ума сошел, — бормочет она, утирая лицо ладонями, размазывая тушь. — Куда ты меня везешь? Ты понимаешь, что ты наделал? Папа… папа узнает… он тебя уничтожит…

— Мы уже едем к нему, — отвечаю я не оборачиваясь. Смотрю на дорогу. Снегопад усиливается, дворники едва успевают смахивать хлопья. — Как раз лучше познакомимся.

Она замолкает, а потом я слышу истерический, сдавленный смешок.

— Ты… ты серьезно? Ты везешь меня к отцу? Думаешь, он тебя похвалит? Скажет: “спасибо, что приструнил мою дочь”?

— Я везу тебя к нему, — говорю я, не повышая голоса, — потому что ты перешла все границы. Сегодня ты едва не сделала то, за что бы села в тюрьму. И если ты сама не можешь остановиться, то твой отец сможет остановить тебя.

— Остановить? — она поворачивается ко мне и вцепляется в спинку моего сиденья. — Остановить от чего? От любви к тебе? От того, что я хочу быть с тобой? Это преступление?

— То, что ты сегодня сделала, это преступление. Покушение. — Мой голос режет тишину салона. — И я не хочу, чтобы моя дочь росла в мире, где такие, как ты, свободно разгуливают с ножницами в руках.

Она замирает. Секунду молчит. Потом тихо, почти ласково, шепчет:

— А ты боишься за нее. За свою маленькую девочку. Это трогательно, Сережа.

— Заткнись, — выдыхаю я.

— Но ты подумай, — продолжает она, и в голосе появляются прежние, томные нотки, которые когда-то обманывали меня, — Поле нужна мать. Настоящая, заботливая. А не эта вечно уставшая, задерганная женщина, которая только и делает, что ноет и…

— Я сказал, заткнись.

Я нажимаю на тормоз, и машину слегка ведет в сторону. Паркуюсь вдоль дороги. Поворачиваюсь к ней. Медленно. В салоне темно, только свет фар встречных машин освещают ее бледное лицо, с разводами от туши. Я вижу ее глаза. Безумные, лихорадочные. Она замолкает.

Отворачиваюсь. Сжимаю руль так, что ладонь, порезанная ножницами, начинает саднить. Кровь еще не остановилась. Тонкая красная полоска течет по запястью, пачкает манжету.

Немного успокаиваюсь и снова нажимаю на газ. Автомобиль трогается с места. Остаток пути проходит в гробовой тишине. Она сидит, прислонив голову к окну, и молчит. Иногда всхлипывает, но тут же давит звук, будто боится, что я снова прикажу заткнуться.

Я паркуюсь у элитной высотки в центре. Здесь находится офис Свиридова, так называемый клуб. Первое января, но он здесь. Ждет.

— Выходи, — командую я, открывая ей дверь.

Она вылезает медленно, как на эшафот. Смотрит на меня снизу вверх, и я читаю в ее взгляде смесь ненависти и мольбы.

— Может, не надо, — шепчет она. — Пожалуйста. Я больше не буду. Я успокоюсь. Я уеду. Только не веди меня к нему.

— Он должен знать, на что способна его дочь.

— Он знает! — вырывается у нее. — Конечно он знает! Ты думаешь, он меня пожалеет? Он меня уничтожит! Ты не представляешь, что он со мной сделает!

— Поздно, — говорю я и беру ее за локоть.

— Ты жестокий, — шепчет она. — Самый жестокий человек из всех, кого я знала.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но я хотя бы не притворяюсь добрым.

Мы входим в здание. Охрана пропускает меня без вопросов.

— Ты правда думаешь, что после всего этого Марина к тебе вернется? — вдруг спрашивает она севшим, безжизненным голосом. — Ты думаешь, она оценит твой героизм и простит?

Я молчу.

— Не простит, — отвечает она сама себе. — Я знаю таких, как она. Гордых. Принципиальных. Она будет до конца играть в гордую женщину, даже если внутри вся будет сгорать. А ты… ты будешь ждать. Годами. И однажды поймешь, что потерял нас обеих. И зачем? Ради чего?

Она смотрит на меня долго, изучающе. Потом отворачивается.

— Дурак, — шепчет она. — Самый настоящий дурак.

Я не спорю.

Лифт поднимается на двадцать второй этаж. Оля дрожит мелкой дрожью, но молчит. Я чувствую, как под пальцами бьется ее пульс.

Дверь кабинета распахнута. Николай Свиридов стоит у окна, спиной к нам. Широкие плечи, седина на висках, идеально сидящий костюм.

— Николай Петрович, — говорю я останавливаясь.

Он поворачивается медленно. Взгляд тяжелый, оценивающий. Скользит по мне, потом по ней.

— Здравствуй, отец, — шепчет она.

Он молчит. Смотрит на меня.

— Сергей, — кивает он. — Вы просили о встрече. Я слушаю.

Я отпускаю локоть Оли. Делаю шаг вперед.

— У нас есть о чем поговорить, Николай Петрович.