Глава 8

Сергей был прав. Чертовски прав. Не стоило мне стоять в одном пальто на этой проклятой остановке, пока метель пыталась стереть меня с лица земли. Сегодняшнее утро встречаю с тяжелой, раскаленной головой и телом, которое будто налито свинцом. Каждый мускул ноет, горло саднит, а внутри мерзкое, лихорадочное пекло.

Я еле плетусь к Свете, поддавшись ее вчерашнему напору. Сижу на табуретке в ее ванной, уставившись на свое отражение. Бледное, исхудавшее лицо, синяки под глазами такие фиолетовые, будто меня и правда побили.

Света, фыркая от сосредоточенности, вертит меня на стуле, чтобы я не подглядывала. Я чувствую тепло щипцов, слышу шипение лака и ее ровное, успокаивающее дыхание. — Ну вот, — наконец произносит она и разворачивает меня к зеркалу. — Смотри.

Я смотрю. И замираю. Это... все еще я. Та же усталость в глазах, те же следы бессонных ночей. Но локоны, мягкими волнами падающие на плечи, скрывают худобу, придают лицу томные, женственные изгибы.

— Ну? — подталкивает она меня локтем, сияя. — Говори же что-нибудь! — Я... — мой голос звучит сипло. Я не могу отвести взгляд.

Во мне все еще есть что-то красивое. — Да уж, — довольно улыбается Света. — Вот так, дружок. Теперь иди и покажи им всем, где раки зимуют. Надевай свое платье, от которого у них челюсти на пол упадут.

В этот момент телефон в моей руке вибрирует. На экране появляется улыбающаяся мордашка Полины.

Ухожу на кухню. Включаю видеозвонок, и на меня обрушивается шквал беззаботного счастья. — Мамочка-мамочка-мамочка! — ее голос чистый, звонкий колокольчик, она подпрыгивает на кухне у бабушки, и камера трясется. — Я тебя так долго не видела! А знаешь, что вчера было?!

Она даже не ждет моего ответа, выпаливая слова как из пулемета, захлебываясь от восторга. — Приехал папа! Неожиданно! И мы ходили в самое-самое крутое кафе в мире! Там была комната с миллионом разноцветных шариков, и горка, как в настоящем аквапарке! И я каталась сто раз, а папа меня фоткал на телефон!

Ее глаза сияют так, что больно смотреть. Он приехал к ней после нашего разговора в кафе? Даже не позвонил, не сказал, что поедет. Не предупредил. Просто ворвался к ней как праздник. Во рту пересыхает.

— Поля, солнышко, как же здорово, — выдавливаю я, и мой голос звучит фальшиво даже в моих ушах. Я пытаюсь растянуть губы в улыбку, но получается гримаса. — А папа... один приехал?

— Нет-нет-нет! — радостно восклицает она, и мое сердце проваливается куда-то в область желудка, тяжелым, холодным камнем. — С ним была тетя Оля! Она такая красивая! И добрая-предобрая!

Каждое слово, как удар тупым ножом. «Тетя Оля». «Красивая». «Добрая». О, конечно, она сама доброта. Доброта с духами за пятьсот евро и похабными посланиями чужим женам.

— Она мне купила клубничный молочный коктейль! И целую гору картошки фри! И такой вкусный-вкусный шоколадный батончик с хрустинками! Мам, а почему ты мне никогда такие не покупаешь? Они же о-о-очень вкусные!

Внутри у меня все обрывается. Рука непроизвольно сжимается в кулак. Шоколадный батончик. С хрустинками. У нее с трех лет аллергия на арахис. Не смертельная, но после него у нее краснеют щеки, опухают губы, и она мучается от зуда несколько дней, плохо спит. Сергей ЗНАЛ. Он ВСЕГДА читал состав, всегда говорил официантам: «Без арахиса, пожалуйста. У дочки аллергия». Всегда. Это было нашим общим, железным правилом.

— Поля... — мой голос срывается, и я делаю глоток воды, пытаясь смыть ком и совладать с предательской дрожью в руках. — А этот батончик... у тебя ничего... щечки не зачесались? Горлышко не першит?

— Немножко, — машет она рукой, как будто это совершеннейшая ерунда. — Потом прошло. Бабушка дала мне какую-то таблетку. Но он был такой вкусный, мам! Тетя Оля сказала, что я уже большая, и могу кушать все, что вкусно!

Тетя Оля сказала...

В моей голове взрывается атомная бомба. Ярость, горячая, слепая, абсолютная, заливает меня с головой, выжигая остатки слабости и болезни. Он не только привел эту женщину к моему ребенку, не только накормил ее всем, что нельзя, он еще и позволил ей, этой... этой тете Оле, подрывать мой авторитет! Указывать, что можно моей дочери, а что нет!

— Мам, а когда мы с тобой тоже пойдем в это кафе? С тетей Олей? Она сказала, что мы можем ходить туда часто! Все вместе!

Меня тошнит. Буквально. Я отвожу камеру от лица, чтобы она не видела, как я побелела, как у меня дрожат губы и руки. Все вместе. Мечта.

— Солнышко, слушай меня очень внимательно, — говорю я, вкладывая в голос все остатки спокойствия, до которых могу дотянуться. Оно дается мне невероятной ценой. — Эти батончики тебе нельзя. Совсем. И молочные коктейли в кафе тоже нужно выбирать осторожно. Это не потому, что я злая или бабушка злая. Это потому, что твой организм так устроен. Поняла? Это может быть опасно.

Она надувает губки, ее сияющее настроение мгновенно сменяется обидой и непониманием. — Но тетя Оля...

— Тетя Оля не знает, что тебе можно, а что нельзя, — перебиваю я, и мой голос становится твердым. — Знаю только я, папа и бабушка. И папа... папа поступил очень безответственно. Обещай мне, что больше никогда не будешь есть то, что дает незнакомая тетя, даже если папа рядом.

— Но она не незнакомая! — упрямо заявляет Полина. — Она папина подруга!

В этот момент я готова разорвать Сергея на части голыми руками. Он уже успел создать у дочери образ «доброй тети», почти члена семьи.

— Обещай, Полина, — говорю я без тени улыбки. Это уже не просьба.

Она вздыхает, как многострадальный взрослый, которого в чем-то несправедливо ограничивают. — Лааадно, обещаю.

Мы еще пару минут говорим о пустяках. О рисунках, о бабушкиных пирожках, и я заканчиваю разговор, послав ей воздушный поцелуй.

Когда экран гаснет, я опускаю голову на прохладную столешницу. Тело бьет мелкая, неконтролируемая дрожь. Не от слез. Слез больше нет. От чистой, животной ярости. Он перешел все мыслимые и немыслимые границы. Он думал, что ранил меня, изменив. Но он ставит под угрозу здоровье и благополучие нашего ребенка.

Я медленно поднимаю голову и ловлю свое отражение в темном экране телефона.

Хорошо, Сергей. Ты хотел войны? Ты ее получишь.

Ярость во мне кипит, пульсирует в висках горячим металлом, придавая сил, которых только что не было. Рука сама тянется к телефону..

Я нахожу его номер. Палец дрожит, но я с силой нажимаю на «вызов».