Двадцать четвертая глава

Игорь посмотрел на меня тяжёлым взглядом. Холодным. Давящим. Потом неуловимо перетёк в совсем другое выражение лица. Будто стылым ветром стёрло жестокость, проявляя привычную ироничность. – Ты не так устроена, Аликс. И это твоё преимущество, твоё счастье, Саша, – проговорил он после долгой паузы. – У тебя очень чётко прописаны приоритеты, и ты не позволишь без чувств прикоснуться к себе. Гипертрофированное чувство порядочности. И ты не сможешь поймать желание без восхищения этим человеком, без влюблённости. А на всё это требуется время, которого я тебе не дам. – Ой, вот только не нужно мне втирать про чувства и про то, что у меня не получится. Для чистоты эксперимента я постараюсь. Как-нибудь, – фыркнула, скорее, чтобы подразнить мужа, чем действительно желая других отношений. Мне и думать-то противно сейчас о других. – Если нужно будет, я убью его. Но не позволю, – Игорь опустил голову, пряча взгляд, и глухо продолжил, – я не позволю какому-то козлу портить тебе жизнь. И я не смогу жить, зная, что ходит по земле урод, который трогал тебя. Муж замолчал. Поднял голову. Он смотрел немного мимо меня, не видя. И заговорил будто о своём. – Но самое главное, Саш, искренне не советую этого делать, – произнёс он, тяжело роняя слова. – Понимаешь, когда ты изменяешь, то этим ломаешь в себе что–то очень важное. Изменяешь ведь сам себе! Своим принципам и своим клятвам. Своему образу жизни. Своей судьбе. От этой измены меняешься. Стираются границы дозволенного. Замыливается главное. Жизнь становится не в радость. С червоточиной. Он вновь замолчал и потом остро глянул мне в глаза: – Не зря прелюбодеяние – это смертный грех. Ты разбиваешь изменой сосуд своей души. Убиваешь в себе человеческий образ. И это страшно. Игорь судорожно вздохнул и продолжил, глядя на меня больными глазами: – Ты остановила меня на самом краю. Я уже почти шагнул за черту. Но испугался последствий и отполз назад! С ужасом и отвращением понял, что почти превратился в то, что всю жизнь презирал. Почти стал банально пошлым. Обывательски, мещански и как-то гаденько бесстыдным в глобальном, глубинном смысле этого слова. У меня холод сковал позвоночник от его слов. Столько в них было чувства. Презрения к себе и боли. И отчаяния. Сердце невольно сжалось в сопереживании. Любовь, зараза такая, не умирает мгновенно! – Как в плохой пьесе с пьяными артистами. Фальшивые чувства, потасканные декорации. Отвратительно и мерзко, – там временем закончил говорить мой муж. – То есть ты признаёшь, что изменил мне? – спросила сухим горлом. Игорь посмотрел в окно, мимо меня, стекло отразило его, будто из другого мира. Особенно остро и пронзительно обрушивая осознание конца. Катастрофы. – Я с ней не спал, Саш. Это не отменяет пошлости моего положения и не снимает моей вины, – ответил Игорь, поднимая на меня взгляд. Тяжёлый. Больной. Чужой. Беда в том, что мой муж был прав. Точно знала о себе, что никого, кроме него, не подпущу к себе. Так уж я устроена. Мне неприятны чужие прикосновения. Особенно кожа к коже. Это, во-первых, а во-вторых, я действительно сильно люблю Игоря. И моя любовь сейчас шевелилась и дёргалась в моём сердце. Она кололась и корчилась в кислоте осознания его измены. Что же он сделал с ними? И зачем? – Я изменил нас, Сашенька. Прости меня за это. Готов на всё, чтобы искупить, чтобы ты не гнала меня, – ответил Игорь. Я уже говорю сама с собой вслух? Нормально! – Развод, Игорь. Мне нужен развод. И разъезд! Это невозможно простить. Мы никогда уже не сможем жить как прежде! Я не верю тебе! Подозреваю в корысти и недобрых намерениях. Ты разрушил семью. Так зачем дальше измываться друг над другом? – старалась говорить веско и спокойно, но меня корёжило и выкручивало от боли. Хотелось свернуться клубочком и закрыть голову руками. Уйди же ты, наконец! – Мы любим друг друга. Давай построим новые отношения. Давай установим новые правила. Ещё не всё потеряно, Сашенька! Я вымолю твоё прощение. Я построю новую модель. Не гони только! – говорил и говорил Игорь, ввинчивая слова с кровью мне в мозг. – Уходи! Я закрыла голову руками и отвернулась к стене. Было больно, Невыносимо. Позднее, вечером, уже после душа, когда все в доме уснули, смотрела из окна своей тёплой комнаты, как Игорь ходит в домике. Из угла в угол. В два шага, мотаясь по крошечному помещению. Ярко горел свет, и было хорошо видно каждую деталь. Как он снял майку и, отбросив её в сторону, устроился на полу с отжиманиями, ритмично и резко выбрасывая своё сильное тело вверх от земли. Вначале на одной руке, затем на другой. Мышцы бугрились на его плечах, перекатываясь под чуть загорелой кожей. В ярком и резком свете лампы чётко прорисовывались тени и глубокий провал позвоночника. Крылья лопаток. Шея. Затем Игорь несколько раз успевал хлопнуть в ладоши, пока отбрасывал себя от пола. Я стояла, затаив дыхание, и смотрела на мужа не мигая. Его тело блестело от пота, а я не могла отвести от него взгляд. Слышала запах, его запах. Ощущала его жар. Через расстояние между нами. Через мою обиду. Утром Алла Николаевна сообщила, что свёкор умудрился простудиться, и она нужна ему. – Если станет совсем невмоготу, поезжай на нашу дачу. Я дам тебе ключ и не скажу обормоту, где ты. Только не убегай. Я всегда помогу тебе! – проговорила она мне при прощании, когда Игорь вышел встретить такси. Мы обнялись, и она уехала, перед этим что-то долго выговаривая Игорю.