Двадцать шестая глава

– Наклонись, балбес, я тебе подзатыльник обещала! – маленькая и сухонькая Алевтина Георгиевна рядом с Игорем казалась и вовсе Дюймовочкой. Но Игорь послушно склонился перед ней, целуя старушечью ладонь. – Ну как ты мог? Как ты мог забыть, как мог поддаться! – с горечью сказала она и потрепала моего мужа по волосам. – Я не то, чтобы забыл, Алевтина Георгиевна, я критически ошибся, забыл сам себя! – Игорь так и застыл под её рукой. – Ты же неглупый мальчик! Эх, дурень! Я ставила в пример твой вкус и твоё чувство прекрасного, ощущение стиля, а ты? Как мог позволить себе? Стоил ли этот опыт таких потерь? – выговаривала эта пожилая женщина моему мужу, а он, что удивительно, внимал ей, склонив повинную голову! Я с недоумением смотрела на эту сцену. Получается, мой муж довольно плотно общается с женой Дмитрия Алексеевича? Чаще, чем я? Почему я об этом не знаю? – Удивляешься? – Алевтина Георгиевна отпустила Игоря и переключилась на меня, – а ничего странного! Я бываю в твоей фирме чаще, чем ты. Значительно! Уж раз в месяц к Митеньке на работу нет-нет, а заскочу! Интересно же, как идут дела! Что нового придумал твой Игорь и как у него получается? Ты видела, какой он сотворил проект для Петра Григорьевича? Нет? Ну, куда тебе… Некогда. Ты отчего к нам совсем перестала приезжать? И не звонишь совсем? Алевтина Георгиевна поджала губы и смотрела на меня строго. – С Игорем передавала всё время вам приветы. – улыбнулась её строгости через не могу. Меня коробило и корёжило. – Ещё скажи «поклоны»! Совсем там, в своём тереме, с ума посходили! Засиделась ты, Санька! Совсем стариков забросила! Мало я тебе в детстве моралей читала и подзатыльников давала! – фыркнула тёть Аля и обняла меня. Пока она говорила, я старалась взять себя в руки. Слишком часто я проводила время раньше в этой семье, чтобы обижаться сейчас на, возможно, слишком личные упрёки. Но получалось с трудом. – Я сто раз просила твоего Игоря привезти тебя ко мне, но он постоянно отказывал. Не хотел тебя беспокоить. Берёг покой. Говорил, что его Аликс не стоит нагружать, – бурчала тётя Аля, оглядывая меня и качая головой. Сложно утаить отёкшие глаза и скорбно-обиженный рот. Тем более от знающего тебя человека. Получается, все вокруг, как на цирк, смотрят на мою жизнь. Развлекаются. Чуть ли не ставки делают. И молчат. Ждут, как я поведу себя дальше. Шикарно. В этом мире остался хоть один человек, который меня просто любит? – А я тебе скажу! Если ты и дальше пойдёшь на поводу у этого гадкого мальчишки, то можешь забыть о дружбе с нашей семьёй! – пригрозила тем временем внезапно для меня Алевтина Георгиевна. – Вы о ком? – хлопнула глазами, не понимая. – Илья Лисницкий! Илька, ты разве не помнишь его? Вы же подрались в первом классе до крови. И шрамик у хвостика твоей брови с левой стороны – это его рук дело! – прищурилась на меня испытующе старушка, блеснув глазами. – Это он? Жирный Илька вырос в Лисницкого? Невероятно! Он тогда ударил меня лицом о мусорный бак, и папа повёз меня в Склиф зашивать шрам! Там, в травме, мы и встретились с Илькой и его мамой. Я ему в ответ за свою бровь нос расквасила! Вот и сидели в очереди к травматологу. И его мама его требовала оградить её сына от шантрапы в моём лице! Настолько презрительно разговаривала с моим папой, что я запомнила на всю жизнь, – заговорила я, ясно восстанавливая тот вечер и нашу драку в своей памяти. Что-то ужасно обидное говорил мне тогда толстый и противный мальчик. И выражение лица мамы мальчика в больнице, когда она смотрела на меня, я тоже запомнила. Презрение. Совершенно мной не объяснимое. Как тесен мир! Надо же! – Ещё бы ей не злиться, – тем временем сварливо проговорила тётя Аля. – Отчего это? Расскажите? – попросила я её. – А ты разве не знаешь? Как? Маша не посвятила тебя в подробности? Вот партизанка! Лучше бы, конечно, твоя мама сама всё рассказала! А так придётся мне вспомнить прошлое, – приподняла брови Алевтина Георгиевна, блеснув на мгновение улыбкой. – Митенька, и не нужно на меня так смотреть! В моём возрасте это уже не сплетни, а мемуары! – повернулась она к мужу. – Хотя бы не у порога, Алечка! – упрекнул её Дмитрий Алексеевич и подал руку жене, уводя её в комнату. В комнате царила ёлка и дух Рождества. Аська была настоящей звездой вечера. Дмитрий Алексеевич не отходил от неё ни на шаг, словно родной дедушка, а Игорь кружил коршуном рядом. Зря я, конечно, подзабыла стариков. Некрасиво получилось. Но горечь от понимания своего положения не проходила. Оседала на языке. Ладно, это не повод портить людям праздник. Нужно собраться и постараться выведать для себя максимум из сложившегося положения, несмотря на желание всё бросить и бежать подальше. Мама вчера предложила для подарка Алевтине Георгиевне статуэтку в виде танцующей гуцульский танец пары. Она предвкушала, как её давняя приятельница обрадуется такому подарку. Но реальность превзошла наши ожидания. Алевтина Георгиевна, увидев статуэтку, взмахнула руками и со слезами на глазах, дрожащими руками прикоснулась к ней. – Спасибо, дорогие! Вы мне очень угодили! Передавайте от меня Машеньке благодарность. Да что там! Я сама ей всё скажу завтра! Но вам отдельное спасибо! Сашенька, иди, я поцелую тебя! – не унималась тётя Аля. Нет, Алевтина Георгиевна. Она вновь прижала меня к себе, обдав слишком терпким запахом духов. До заката по традиции на столе не было мяса, предпочтение отдавалось лёгким закускам. Постные, крошечные, любимые мной раньше пирожочки и удивительно насыщенный узвар радовал вкусом детства. Перекусив аккуратненькими, защеплёнными краем-косичкой, вареничками с подсоленным творогом, я слушала вспоминания прошлого в исполнении жены Дмитрия Алексеевича, рассматривая фотографии. Алевтина Георгиевна показывала мне совместные фото моих родителей, фото матери Лисницкого и многозначительно молчала. Нагнетала моё любопытство. Я понимала, что до десерта рассказывать она ничего не будет, и терпеливо ждала. Просто вглядываясь в лица на пожелтевших от времени карточках. Совершенно забытая традиция собирать альбомы, когда фотографировались редко, и каждое фото – это было событие. Странно смотреть сейчас в глаза моей молодой и смеющейся мамы. Видеть добрую усмешку в уголках губ отца. Но вот стемнело, и пришло время садиться за стол. Пришло время праздника. На большом блюде возлежал гусь, бесстыдно и жизнеутверждающе. Золотясь корочкой и истекая, потея соком. Запах – неимоверный! Греча, извлечённая из его нутра, горкой возвышалась рядом, и в ней кусочки яблок и чернослив подмигивали соблазном. Это какой-то разврат! И обязательный курник тёти Али. Сочный. Высокий. Он соблазнял крутым боком и подмигивал плетёным краем. Алевтина Георгиевна всегда готовила роскошно и с размахом. Особенно зимой, в праздники. Это же Чехов и его: «Кулебяка должна быть аппетитная, бесстыдная, во всей своей наготе, чтоб соблазн был». Усмехнулась своим мыслям и оглядела собравшихся за этим столом людей. Кто они мне? Когда все наконец-то насытились, пришло время десерта и разговоров. Сидела с прямой спиной, ковыряясь в кусочке ягодного пирога на тарелке передо мной, старалась не поднимать глаз, и старательно следила за лицом. Как-то мне поперёк организма встаёт гусик. И пирог горчит. Оказывается, мой папа, когда встретил мою маму, был настолько очарован, что бросил практически перед свадьбой свою невесту, которая так сильно обижена на него до сих пор, что даже папина смерть не удовлетворила её мести. Она так и не вышла замуж, а сына своего назвала отцовским именем. И воспитала в нелюбви, с мыслью, что наша семья виновата во всём и должна. Мы все им должны. Я не поняла, что, но пожизненно и навсегда. Ужас, как уродует всё вокруг нереализованная застарелая боль. Если Илька ещё и мой брат, то я не выдержу! Меня стошнит. Так. Стоп! Страдать буду потом. Сделала осторожный глоток несладкого чая. Звякнула чашкой, опуская на блюдце. Вдохнула терпкий запах чайного листа. Я вытерплю этот вечер и соберу все сплетни, какие есть вокруг меня. Анализировать буду потом. Сейчас только информация. И никаких эмоций! Алевтина Георгиевна оказалась в курсе всех дел фирмы. Даже мельчайших. Вплоть до того, что секретарша Игоря с недавнего времени – одна из близких подружек Лисницкого. Что наша бухгалтерша думает об увольнении, и что одна из разработок Игоря, скорее всего, выиграет тендер на типовой проект в малой застройке города. Затем Дмитрий Алексеевич предложил мне должность своего зама, с последующим постепенным замещением его. Обещал к концу следующего года сотворить из меня настоящего коммерческого директора. Говорит, что устал и хочет на пенсию. Пора уступать дорогу молодым. И, естественно, Алевтина Георгиевна активно включилась в процесс моего уговаривания. Умоляя и прижимая сухонькие старушечьи ручки к груди, она просила сохранить дело, в которое столько вложил сил и средств мой отец. Как же они меня все достали! – Игорь, скажи прямо и честно, зачем ты переписал на меня все свои акции? – спросила я мужа, открыто глядя в его глаза через стол. Ну, если у нас такое странное чаепитие, то не одной же мне быть здесь десертом. – Я доверяю тебе. Верю больше, чем себе! – тут же выпалил мне в ответ Игорь. – То есть ты в настоящее время так увлечён, что можешь в один прекрасный момент всё переписать… объекту своей страсти? – я поднесла чашку с чаем ближе к носу, чтобы вдохнуть горечь и спрятаться за хрупкой преградой ото всех. – Нет. Никогда. Ничего подобного! Без вас мне ничего не нужно. Но я верю, что в твоих руках… – начал Игорь, но я перебила его: – Надоело твоё виляние. Ты можешь говорить прямо? Ответь мне на два чётких вопроса. Честно. Перестань постыдно елозить. Игорь сверкнул на меня глазами, улыбнулся и предложил: – Спрашивай! – Зачем переписал? – Я сомнительную сделку провёл и не был уверен в результате. На всякий случай подстраховался – это раз. Предупредить твой раздел имущества, чтобы не плодить сплетни перед тендером – это два, и обеспечить тебя, потому что я реально не представляю жизни без вас – это три. – спокойно ответил на мой вопрос Игорь, глядя на меня нечитаемым взглядом и продолжая: – Теперь, раз я договорился с Вартаняном… – Ты мне изменил? – перебила я его. Игорь смотрел на меня больными, виноватыми глазами, с жав рот и резко обозначив этим желваки. – Да. Морально. Я хотел другую, я болел другой. Физически я один раз забылся. Это было помешательство. Затмение! Но я с ней не… – завёл свою шарманку мой муж, но я резко встала. Звякнула посуда на потревоженном столе. Замолчал Игорь. Застыл, опустив голову, Дмитрий Алексеевич. С горящим любопытством смотрела на меня Алевтина Георгиевна. – Всё! Ни слова больше! – произнесла я и, извинившись, направилась в коридор. Достаточно на сегодня! Это бы пережить. Игорь вынес на руках практически спящую дочь. Когда он вышел за дверь, Алевтина Георгиевна поймала меня за руки и заговорила срывающимся шёпотом: – Саша! Игорь любит тебя! Не вздумай ломать всем жизнь только из-за своей гордыни! Уймись! Пожалей фирму, Сашенька! Сдержала порыв оттолкнуть от себя вцепившуюся в рукав шубы старушку. Попрощалась, не поднимая глаз, и вошла в ожидавший меня лифт. Муж устроил Асёнка в кресле, а я села рядом с ней. Не могу и не хочу сейчас вести машину. Перебор. Игорь хотел было спросить меня о чём–то, но я закрыла глаза и отвернулась к окну, не желая разговаривать. Хватит. Наговорились на всю жизнь. Праздничные огни чужого праздника мелькали перед моим невидящим взглядом, не задерживаясь в сознании. Они не в состоянии осветить черноту в моём сердце. Тёмная ночь вокруг меня. Не видно ни зги.