Глава 30

Я даже подумать не успела, как Сталь обрушил на меня убийственный поцелуй. И столько в нём силы было, столько желания, столько немого обещания, что сопротивляться было так сложно…

И ведь не ему я сопротивлялась, а самой себе!

Касания чужого мужчины были непривычными, будто бы неправильными, вот только отчего тогда так трясутся ноги? Почему всё моё тело разлетается на миллион кусочков под прессом его напористости?

И как-то руки сами ложатся на его шею, пальцы сами зарываются в волосы…

— Не думай, — выдохнул Марк, как только створки лифта взвизгнули и торопливо открылись, выпуская двух чокнутых.

Он тянет за собой, сжимает руку, игриво ведя пальцем по внутренней стороне ладони, а я горю… Все мысли в кучу, все чувства в хлам… Внутри война, бесполезная, неспособная что-либо доказать, исправить.

И вновь его руки…

Марк толкнул дверь, втянул меня в темноту номера, и вот тут я задрожала по-настоящему. Меня прошибал озноб, будто в полубреду находилась. Очертания реальности расплываются, а меня несёт в потоке, без возможности зацепиться и вынырнуть.

Прикосновения становятся воздухом: нужными, важными, лёгкими… Вдыхаю их, впускаю в себя, чтобы заполнили и перекрыли смущение, тревогу и страх…

— Не думай, — вновь повторяет Марк и рывком прижимает меня к двери, захлопывая ту, чтобы отсечь нас от всего мира. Лишь темнота номера, тусклый свет из окна и его пылающие страстью глаза. И в них не было ни сомнения, ни усмешки, ни пошлой похоти, от которой хочется сбежать. Неееет…

Марк касается так точно, обезоруживая, сжирая броню, отбрасывая страхи и тлеющий стыд. Его энергетика теплом западни окружает, утягивает на дно, откуда уже не вырваться. Тут и воздух такой пьяный, и движения все правильные, наполненные нежностью. И так жарко… А я так истосковалась по одуряющему ощущению важности момента, в котором ты – не инструмент для получения удовольствия, а источник…

Он рядом… Понимает всю войну, творящуюся внутри, но не останавливается, не бросает…

Медленные поцелуи рассыпаются по шее как ласковые капли грибного дождика, и внутри будто солнце всходит, освещая все своей радугой. Марк сжимает мои пальцы и резким движением разворачивает лицом к двери… Воздух рывком вырывается из груди, опустошает лёгкие, освобождает от лишних мыслей, от страха…

Его руки так легко скользят по плечам, перебирая ряд пуговиц. Он словно специально растягивает удовольствие, давая время привыкнуть к его близкому присутствию, дурманит, заглушает вопль внутреннего голоса. Пальцы кружат, путают, затягивают в самое пекло ада…

Я даже сквозь кружево ощущаю его прикосновения… И вдруг треск… Оглушающий, ревущий, как падающий боинг, извещающий, что все пропало…

Цепляюсь за дверь, скребу ногтями, лишь бы не рухнуть…

В животе растекается адское пламя, мышцы скручиваются, напягаются, натягиваются, рискуя убить, разрываясь ко всем чертям!

— Тася… — протягивает Марк, и из глаз градом текут слёзы. Соскальзывающее платье, холод глянца двери, тепло его ладоней… Это колдовской дурман, накрывающий с головой. Цепляюсь за ручку, пытаясь сохранить шанс на побег…

Но всё рушится, когда плеча касаются его губы. Горячие, сухие, сменяющиеся грубым сильным скольжением языка. И пальцы разжимаются…

И я лечу в порочную неизвестность.

Марк подхватывает и рывком стягивает то, что ещё полчаса назад было платьем. Прижимает спиной, продолжая блуждать по шее, сводит с ума, что-то шепчет…

Его руки бродят по телу, не стесняясь, не маскируя рвущееся желание, он давит, впивается ладонями, стремясь к животу. Пальцы ныряют под кружево и пускаются в беснующийся танец соблазнения, хотя я и так на грани, чтобы не рассыпаться, вот только он не торопится.

Он ждёт полной капитуляции. Раскачивает, обнимает, кружит по комнате, пока мы не оказываемся у панорамного остекления. Сквозь муть возбуждения вижу, как беснуется море, как вдали сверкает одинокий маяк, как волны то накрывают сверкающую неоном набережную, то отступают, лишь обещая очередной набег своим шорохом.

— Ты такая… — снова шепчет Марк, стягивая трусики. И его поцелуи ускользают, рассыпаются вдоль позвоночника, опаляют кожу ягодиц, бёдер. И вдруг твёрдые чуть подрагивающие пальцы касаются пульсирующей плоти. И я рвусь на части…

— Рано! — его рык оглушает, застает врасплох, но я не могу держать ни себя, ни ту бурю, что уже обрушивается на меня смертоносным тайфуном. Мы погибнем…

— Рано! — снова шипит он, и я слышу бряцанье ремня, лязг пряжки, и я снова взлетаю, закрыв глаза….

Грудь ноет, внизу живота растекается плавящая всё на своём пути лава. Бёдра сами толкаются в поисках его пальцев. И вдруг взрыв…

Мой крик оглушает и номер, и нас, я просто реву, хапая ртом раскалённый воздух. Ощущая твёрдость члена, толчок… И тьма…

Мысли. Стоны, всхлипы и дурман. И вдруг его губы накрывают мои, возвращая меня на землю.

Распахиваю глаза, пытаясь привыкнуть к темноте, наталкиваясь на его сверкающий взгляд.

— Давай, Тася, вызывай своих бесов, я готов, — шепчет он и откидывается на спинку кресла, сжимая ладонями мои бедра. Толчок… Раскачивает, задаёт темп, с упоением рассматривая меня… Растрёпанную, убитую, раздавленную…

Он безжалостный, откровенный, не знающий стеснения. Моё тело для него — награда, а взгляд жадный, пытливый, вскрывающий вены. И мне бы сжаться, спрятаться, но вместо этого я откидываюсь назад. Упираясь влажными ладонями в его колени и, подстраиваюсь. Обнаженная телом и душой… Открытая для него полностью…

В глазах туман и лишь пляшущие звёзды чёрного южного неба, и его руки, творящие ад.

— Давай, Бесик, выбрось всё из головы, — шепчет и обрушивается губами на грудь. Сминает, потягивает, чуть прикусывает, доводя до полного исступления.

Номер вдруг оживает, наполняется правильными звуками удовольствия: стоны, рычание и влажные шлепки, опережающие наше сердцебиение. И я уже не здесь, я уже взлетаю к космосу, отчаянно впиваюсь ногтями в его колени. Меня швыряет о волнорезы, топит в холодной стихии волн, выбрасывает на берег, только бы вдохнуть, а потом вновь утягивает на дно, где я снова оказываюсь во власти его желания…