Глава 26

— Что, уже доложили? — усмехается Татьяна и отходит в сторону, запуская меня в квартиру. — Надежда постаралась? Ой, да знаю, что она. Испугалась, что лишится работы, вот и запаниковала. Возможно, насчет мотива сиделки Таня и права. Но мне всё равно, по какой причине Надежда мне позвонила. Важен сам факт — моего отца хотят отправить в какой-то реабилитационный центр. — Да какая разница? — возражаю я. — Просто скажи — это на самом деле так? Ты действительно хочешь отправить папу в какую-то больницу? — Может быть, ты хотя бы разденешься, и мы поговорим не в прихожей? — вместо ответа спрашивает она. И уходит в гостиную. Я снимаю куртку и обувь, но иду не за Татьяной, а в комнату, где лежит мой отец. Там полумрак. Сначала мне кажется, что папа спит, но когда дверь закрывается за моей спиной с едва различимым звуком, он открывает глаза и смотрит в мою сторону. А потом его рука чуть приподнимается. Он узнал меня! Я это вижу. Я уверена, что он всё чувствует и понимает. Но говорить и активно двигаться пока не может. Он даже ложку еще не может держать в руках. Он как большой ребенок, которому снова нужно многому учиться. Но я хочу надеяться, что он научится. Потому что он сильный и упрямый. С кресла в углу комнаты встает Надежда. Внешне она спокойна, но в глазах тревога. — Евгения Михайловна? Вы извините, что я вас дернула. Наверно, я не должна была вам звонить. — Конечно, должны были! — отвечаю я. — Это совершенно правильно, что вы позвонили. А сам папа знает? Я не уточняю вслух, что именно он должен знать — мне кажется кощунственным даже просто произнести эти слова в его присутствии. И я еще верю, что даже если Татьяна обсуждала с кем-то эту идею, то всё это пока не более, чем размышления. — К сожалению, да, — кивает Надежда. — Татьяна Леонидовна обсуждала это с лечащим врачом Михаила Георгиевича прямо тут. Ого! Она уже и с лечащим врачом посоветовалась. У меня есть и другие вопросы, но задавать их именно в этой комнате я не могу. А потому я просто подхожу ко кровати, целую папу в гладко выбритую (и это тоже заслуга Надежды) щеку и говорю: — Я вернусь через полчасика, папа! Ужасно замерзла, нужно выпить хотя бы чашку горячего чаю. И теперь уже иду в гостиную. Татьяна сидит на диване и мне предлагает сесть рядом. Но я отрицательно качаю головой и продолжаю стоять. — Ну, как хочешь, — она невозмутимо пожимает плечами. — Так вот, касательно твоего вопроса. Да, я приняла такое решение. Но это не какая-то больница, а крутой реабилитационный центр как раз для тех пациентов, которые пережили инсульт. И если вдруг ты подумала, что я на этом пытаюсь сэкономить, то нет. Пребывание там стоит бешеных денег — это гораздо больше того, что я плачу сиделке. Так что упрекнуть меня в жадности у тебя не получится. — Я и не думала упрекать тебя в жадности, — говорю я. — Я просто не понимаю, какая необходимость переводить папу в какой-то центр, где рядом с ним не будет никого из близких. Уверена, он хотел бы остаться дома, со своей семьей. Татьяна поднимается, подходит ко мне, обнимает меня. — Я понимаю, что ты беспокоишься о нём, Женечка. Это естественно. Но я тоже беспокоюсь, поверь. Сейчас Федя вынужден жить у бабушки, чтобы не видеть своего отца в таком состоянии. Но так не может продолжаться! Я соскучилась по сыну и хочу, чтобы он был тут, дома. — Одно другому не мешает, — хмурюсь я. — Федю нужно просто подготовить. Сказать ему, что папа болен, что он пока не может ходить и говорить. Да, это тяжело, но я уверена, что ты сумеешь всё объяснить. Она всё-таки усаживает меня на диван и сама садится рядом. — Но дело ведь не только в Феде. И совсем не в том, что я хочу избавиться от Миши. Это не так, дорогая! Дело еще и в здоровье твоего отца. Неужели ты не видишь, что за то время, которое он провел дома, его состояние почти не улучшилось? Ему делают уколы, массаж, с ним постоянно разговаривают, но этого явно мало! А там специализированный центр с современными методиками и докторами, которые занимаются именно этой проблемой. Там Миша наверняка куда быстрее встанет на ноги. Я настраивалась на эту беседу. Я была намерена настаивать на своем и даже готова была перебраться на время в папину квартиру, чтобы Татьяне было полегче. Но сейчас она всего несколькими фразами поколебала мою уверенность. А знаю ли я, что на самом деле для папы будет лучше? Ведь я не врач. А Татьяна словно читает мои мысли и добавляет: — Женечка, ну ты подумай сама — никакие родственники, никакая даже самая лучшая сиделка не сделают для Миши того, что могут сделать в серьезном реабилитационном центре. У нас просто нет для этого нужного оборудования. Я посоветовалась с его лечащим врачом, и он поддерживает мое решение. И мы же отправляем Мишу туда не навсегда. Если реабилитация не даст результатов, мы заберем его домой. А пока будем ездить к нему так часто, как только сможем. В папину комнату я возвращаюсь совсем в другом настроении — на смену воинственности пришли смятение и растерянность. Я привыкла к тому, что это именно он, папа, был сильным и решительным. А я могла позволить себе спрятаться за его широкой спиной. А теперь всё было по-другому. Мне кажется, Надежда всё понимает без слов, потому что она ни о чём меня не спрашивает. А я сажусь на кровать к отцу и просто разговариваю с ним. Рассказываю о том, что намерена начать работать по специальности. И о том, какая погода сейчас на улице. И о том, что вообще происходит в мире. И только когда я осознаю, что мне нужно возвращаться домой, я затрагиваю ту тему, которая так меня беспокоит. И я говорю, что мы нашли для него отличный реабилитационный центр, где его быстро поставят на ноги. И это совсем недалеко от города, и мы будем часто-часто к нему приезжать. Он не протестует, хотя прекрасно слышит, что я говорю — я вижу, как он напрягается. Но может быть, он и сам понимает, что дома лечение продвигается слишком медленно, и ему самому уже хочется каких-то перемен. А может, это я себя так просто успокаиваю. Когда я выхожу из папиной квартиры и вхожу в лифт, то уже не сдерживаю слёз. И когда я, заплаканная, оказываюсь на крыльце, какой-то прохожий участливо спрашивает: — Девушка, с вами всё в порядке? Да, в порядке, но почему-то мне кажется, что я предала своего отца.