Глава 35

Перед возвращением в Качем я всё-таки пробиваюсь в реабилитационный центр к отцу. Карантин только-только снят, и мне удается погулять с отцом по парку, что окружает здание. Здесь красиво и спокойно, но я понимаю, что отец привык совсем к другому и наверняка предпочел бы быть сейчас дома. Но эту тему я не затрагиваю. Вопрос его возвращения домой нужно обсуждать, как это ни грустно признавать, не с ним самим, а с врачами и с Татьяной. Я рассказываю отцу всякую ерунду, о которой прежде даже и не подумала бы с ним заговорить — вроде книг, которые я читаю. У него самого никогда не хватало времени на художественную литературу, и хотя он всегда поощрял мою любовь к чтению, сам с современной литературой был почти не знаком. Отец сидит в кресле-каталке, и первые несколько минут нашей прогулки мне приходится к этому привыкать. Да, вот такой он сейчас — почти беспомощный и мало напоминающий себя прежнего. Но медсестра сказала, что в палате он уже встает. Правда, ходит только на небольшие расстояния, опираясь на чью-то руку. Но и это уже было прогрессом. И речь его стала чуточку четче и яснее, чем несколько дней назад. А вот с лечащим врачом поговорить не удается. Он на каком-то совещании, и мне советуют не дожидаться его сейчас, а приехать на следующий день. Но этим вечером я возвращаюсь в Качем, так что этот разговор придется отложить как минимум на неделю. — Всё-таки поедете? — спросила меня Стефания, когда мы съели мой торт по случаю развода. Кажется, они с Владом во мне сомневались. Не считали способной на широкий жест? Или принимали за более разумного человека, который не станет ввязываться в такие авантюры? Но так или иначе, когда я подтвердила — да, поеду — они оба посмотрели на меня с уважением. Да и теперь я уже не могла отступить. Ведь это означало бы, что Некрасов добился того, чего хотел. Как всегда добивался прежде. А мне было важно отстоять свою позицию. Я приезжаю в Качем и заселяюсь в ту же гостиницу. Спать ложусь рано, а утром рано встаю. В сельской местности принято просыпаться с рассветом. Устраиваюсь в номере за столом и перечитываю всё то, что мы предлагали Клепикову. Большая часть этих мероприятий для Суровцева решительно не подойдет, и мне приходится вычеркнуть их из списка. В отличие от главы крупной компании, скромный школьный учитель не сможет организовать ни конкурс профессионального мастерства среди вальщиков леса, ни социальную программу для многодетных семей. Значит, придется брать чем-то другим. Я не знала, где искать Суровцева, а позвонить ему почему-то постеснялась. Решила сначала дойти до школы. И не ошиблась — его предвыборный штаб неформально находился именно там. — Вы всё-таки вернулись? — Наталья Сергеевна смотрит на меня с таким удивлением, что мне становится почти обидно. Кажется, они меня не ждали. Но ситуацию исправляет сам Суровцев — он предлагает выпить чаю за знакомство. И за столом, пока мы потягиваем из старомодных чашек очень вкусный, с добавлением мяты и смородиновых листьев чай, мы разговариваем обо всём на свете. И пользуясь случаем, я спрашиваю Вячеслава Ивановича, правда ли, что у него нет педагогического образования. — К сожалению, это именно так, Евгения Михайловна, — подтверждает он. — Я и учителем-то стал совершенно случайно. Думал, так, ненадолго в школу попал, пока там кадров не хватало. А вот, до самой пенсии проработал. — Но Вячеслав Иванович уже учится заочно на курсах переподготовки, — строго говорит Наталья Сергеевна. — Так что диплом у него скоро будет. — Стыдно мне уже в таком возрасте учиться, — смущенно улыбается он. — Но всё должно быть по правилам, тут уж ничего не поделаешь. И он сразу же, когда мы начинаем обсуждать стратегию предвыборной кампании, чутко обозначает, что на сделку с совестью он не пойдет. — Мы с другими кандидатами не враги. Мы же за одно дело, за общее. Чтобы людям в нашем районе лучше жилось. Так что друг к другу надо относиться с уважением. — А Клепиков к вам с уважением относится? — хмуро парирует Наталья Сергеевна. — Это же он наверняка с директором типографии договорился. Вы представляете, Евгения Михайловна, наша местная типография отказалась печатать плакаты и листовки Вячеслава Ивановича. Директор сказал, что у них в этом месяце большие заказы. А у самих на самом деле оборудование уже давным-давно простаивает, того и гляди обанкротятся. А у нас и тираж-то совсем небольшой — только чтобы в самых людных местах повесить. — И как же вы решили этот вопрос? — интересуюсь я. — А никак, — вздыхает она. — Вячеслав Иванович сказал, что обойдемся без листовок. А мы такой текст хороший придумали! И на фотографии он дивно хорошо получился! — Но в других районах тоже типографии есть! — говорю я. — Почему же туда не обратиться? Да, придется прокатиться за пару сотен километров, но это того стоит. Меня удивляет, что даже такой простую ситуацию они не смогли разрешить. — Да в том-то и дело, что директор нашей типографии отказал нам не сразу — всё тянул с заключением договора, обещал на словах. А на днях как ушат холодной воды на нас вылил. Мы звонили в другие районы, даже в город звонили. Но везде очереди, а доплата за срочность слишком высока, а у нас очень скромный бюджет. Но вы не беспокойтесь, мы немного листовок на принтерах распечатаем. Но этот вариант кажется мне не совсем правильным. Я беру телефон и выхожу на улицу. — Дядя Паша, мне нужна ваша помощь! Типография всё еще частично принадлежит компании моего отца и компании Павла Ильича. Да, сейчас в этот бизнес влез Волошин, но слово Зарецкого там всё еще значит немало. Я описываю ему ситуацию и прошу похлопотать, чтобы наш заказ в типографии взяли вне очереди, по блату. Ну, для чего-то ведь полезные связи нужны. — Сделаем, — безо всяких отговорок обещает Зарецкий. — Пришли материалы мне на электронку. Я нажимаю на отбой и улыбаюсь. Надеюсь, я хоть немного помогла Суровцеву. Но мое чуть приподнявшееся настроение тут же падает вниз. Потому что я слышу голос Клепикова: — Ах, ты сука! Всё-таки решила влезть в это дело? Тебе что, не объяснили, чтобы ты в него не совалась? Кажется, на этот раз он пьян, потому что от него несет спиртным, и на красной физиономии написана такая ненависть, что мне становится страшно. Мне кажется, он сейчас в таком состоянии, что не способен себя контролировать, и когда его рука взмывает вверх, я почти ожидаю, что он меня ударит. Конечно, когда он протрезвеет, он пожалеет об этом, но сейчас ему, судя по всему, наплевать на то, что это может отразиться на его шансах стать депутатом. Вместо того, чтобы отскочить в сторону, я почему-то зажмуриваюсь. А вслед за этим слышу другой, но тоже знакомый голос. — Игорь Аркадьевич, ты, кажется, попутал берега! Волошин? Зачем его снова принесло в Качем?