Глава 39

Я провожу в Качеме еще две недели. За это время я подготавливаю текст рекламной статьи для районной газеты, а также более теплый и душевный материал, который разместят в весьма популярной местной группе в социальной сети. Суровцев изначально был категорически против такого расхваливания его персоны, чем довел Наталью Сергеевну до слёз. Мне приходится вмешаться и заявить ему, что отказываясь рекламировать себя, он тем самым подводит всю ту команду, что собралась вокруг него. Чтобы проголосовать за него, народ должен о нём знать. А ведь среди его избирателей — не только бывшие школьники и родители нынешних школьников. В округе много поселков и деревень, в которых о Суровцеве не знают вовсе. И вот именно это и следует исправить. Мы проводим и репетицию передачи на местном радио, посвященной мусорной проблеме. Задаем Вячеславу Ивановичу каверзные вопросы, а он грамотно и аргументированно на них отвечает. Конечно, в плане мероприятий, которые он может провести в округе, соперничать с Клепиковым или Мариной Наумовой он не может. Но, думаю, местные жители прекрасно понимают, что после выборов на социальные программы Клепиков уже не выделит ни копейки. А с Наумовой — кандидатом от окружной власти — я тоже познакомилась. Мне она показалась неплохой женщиной, но даже при большом опыте работы в администрации и нахрапистом характере она во многом проигрывает и Суровцеву, и Клепикову. Во всех своих выступлениях и интервью она озвучивает позицию властных структур. А народ в далеком от областного центра и бедном округе изначально находится к этой власти в оппозиции. Кроме того, она не слишком умна, и иногда ей не хватает элементарной эрудиции, поэтому в предвыборных баталиях Суровцев смотрится лучше. Мне даже жаль, что в округе нет местного телевидения, потому что на экране Вячеслав Иванович выглядел бы превосходно. Но достаточно и дебатов в местном культурном центре, где ему аплодируют громко и стоя. Но задерживаться в Качеме до самых выборов я позволить себе не могу. У меня есть работа и в городе. И мне нужно навестить отца. Потому что, судя по телефонным разговорам, он чувствует себя уже гораздо лучше. И первое, что я делаю, вернувшись в город, это еду в реабилитационный центр. И прежде, чем заглянуть к папе, разговариваю с его лечащим врачом. — Его восстановление идет просто отлично! — доктор не скрывает своей гордости. — В значительной мере, это связано с его настойчивым и решительным характером. Но я надеюсь, что и мы ему всё-таки помогли. У него по-прежнему есть небольшие проблемы с координацией движений, но что касается его эмоционального состояния, то он уже почти в порядке. И его речь восстановилась почти полностью — правда, говорит он медленно, но вполне осознанно. — Значит, он уже может быть признан дееспособным? — почти шепотом, боясь в это поверить, спрашиваю я. — Да, разумеется, — подтверждает доктор. — Не вижу к этому никаких препятствий. Конечно, это будет решать суд на основании судебно-психиатрической экспертизы, но ваш отец ее пройдет, не сомневайтесь. И все подтверждения, которые нужны будут с нашей стороны, мы подготовим. Я почти бегу в палату отца. И взвизгиваю, когда я вижу его почти таким, как и раньше. Да, он всё еще не может передвигаться без трости, и речь его действительно замедлена, но я прекрасно понимаю всё, что он говорит. — Женька, я хочу домой! — Конечно, папочка! — радуюсь я. — Доктор сказал, что подготовит тебя к выписке. Но сначала я хочу поговорить с Татьяной — она должна знать, что ты возвращаешься домой. От врача я уже знаю, что мачеха так и не приезжала в реабилитационный центр. Надеюсь, она хотя бы вернулась из Таиланда. Отец хмурится. — Мы должны лишить ее опекунства. Нет, это же надо было до такого додуматься — признать меня недееспособным! — это слово он выговаривает с трудом. — Как ты могла это допустить? Но даже если это было необходимо, то почему опекуном не стала ты? Мне не хочется об этом вспоминать, но я всё-таки говорю: — Потому что тогда я еще была женой Некрасова, а Татьяна заявила в суде, что мы с ним пытались тебя разорить. И что если опекунство получу я, то фактически деньгами станет управлять мой муж. Это звучало очень убедительно. — Прости, что меня не было рядом, когда ты разводилась с Никитой, — глаза отца блестят за стеклами очков. — Тебе не за что извиняться! — возмущаюсь я. — Это я была настолько глупа, что вышла за него замуж, едва познакомившись с ним. И что за столько лет не смогла понять, что он за человек. Но отец качает головой: — Ты была молода. А вот как я не сумел в этом разобраться, до сих пор не могу понять. Я боюсь рассказывать ему о том, что после развода мне не досталось ничего, и что дом, в который были вложены папины деньги, достался Некрасову. Я не хочу его волновать. Но он расспрашивает меня обо всех подробностях, и я говорю и говорю. И о Некрасове, и почему-то о Волошине тоже. И о том, что взялась за свое пиар-агентство, и о том, что помогаю сейчас одному очень хорошему человеку достойно поучаствовать в региональных выборах. Я так и говорю — поучаствовать, потому что на победу отнюдь не надеюсь. Нет, не так — надеюсь, но где-то в самой глубине души. Тут папа начинает улыбаться, и у меня тоже улучшается настроение. А когда я собираюсь домой, он вдруг говорит: — Не рассказывай пока Татьяне о том, что была у меня. И что я хочу приехать домой, тоже не говори. А заявление об отмене ограничения дееспособности в суд подай сама. А я пока побуду здесь. Деньги всё равно уплачены до конца месяца. Он всё еще улыбается, но теперь его улыбка уже совсем другая. Теперь это оскал хищника, и я не завидую тем, кто окажется у него на пути.