Глава 40

Я делаю именно так, как просил отец — подаю заявление в суд и ничего не рассказываю Татьяне. Но понятно, что долго такое шило в мешке всё-таки не утаишь. Тот же суд обязан был известить о моем заявлении. И потому когда от нее приходит сообщение с просьбой приехать к ней на чай, я совсем не удивляюсь. — Женечка, ты можешь объяснить мне, что происходит? — спрашивает она, когда я появляюсь у нее на пороге. Она принимает мое пальто и ведет меня на кухню. Поздороваться со мной из детской выбегает Федька, и пока я тискаю его, разговор приходится отложить. — Что именно тебя интересует? — вопросом на вопрос отвечаю я, когда брат снова убегает к себе. — Твое заявление в суд, — говорит она. — Не понимаю, с какой стати ты решила его подать? Я — законный опекун твоего отца, и тебе не кажется, что подобный вопрос ты должна была сначала обсудить именно со мной? Про чай она как-то сразу забывает. Да я и не ради чая сюда приехала. — Прости, но не кажется. Ты слишком небрежно выполняешь опекунские обязанности, — возможно, мои слова звучат слишком резко, но разве я говорю неправду? Она чуть заметно смущается. — Ты про мою поездку в Таиланд? По-твоему, я не имела право свозить своего сына на отдых? Детей нужно возить на море! Хотя откуда тебе знать? Своих-то у тебя нет. Наконец-то она показывает свои истинное лицо. И признаться, я этому рада. Потому что в самом начале разговора я чувствовала себя довольно неловко. Но сейчас ей удается меня разозлить. Хотя она и сама понимает, что повела разговор совсем не туда, и торопливо извиняется: — Прости, я не должна была этого говорить. — Да всё в порядке, — я пожимаю плечами. — И нет, я вовсе не против того, что ты свозила Федю на море. Но ты должна была до отъезда оплатить счет реабилитационного центра. Ты не сделала этого. Ладно, допускаю, что ты могла просто забыть. Но ты могла что-то сделать, когда я напомнила тебе об этом. А ты не захотела. — Ну, подумаешь, получили бы они деньги на пару недель позже, — хмыкает она. — Да они должны держаться за таких пациентов, как Миша! И вообще у них там конские цены, и мне уже кажется ошибкой, что мы вообще отправили его туда. Я гоню от себя мысль о том, что, возможно, она перечислила деньги отнюдь не случайно. Что на самом деле она как раз и хотела, чтобы отца выставили из центра, потому что лечение там стало приносить заметные результаты. А она уже привыкла распоряжаться деньгами мужа и лишаться этого совсем не хотела. Мне не хочется так думать, и я, конечно, не произношу этого вслух. — А может быть, ты обиделась, что я до сих пор не вернула тебе эти деньги? — предполагает она. — Ну, извини! За время нашего отсутствия накопилось столько дел, что я про это совсем не подумала. Но это же не повод, чтобы подавать на меня в суд! В голосе ее уже слышны истерические нотки. — Я не подавала на тебя в суд, — возражаю я. — Я просто хочу восстановить дееспособность папы. — Но он всё еще болен! — она почти срывается на крик и понижает голос только тогда, когда из комнаты выглядывает Федька. — Он еще не способен принимать разумные решения! Ему нужна длительная реабилитация. Я вчера звонила ему — он даже разговаривает еще с трудом! Я с трудом сдерживаю смешок. Не удивлюсь, если папа специально говорил так, чтобы она ни о чём не догадалась. Чтобы пребывала в уверенности, что медицинскую экспертизу он не пройдет. — Не понимаю, почему ты нервничаешь, Таня. Решение будет принимать суд. Если экспертиза установит, что папа еще не совсем здоров, то всё останется как есть. А если он здоров, то нужно же этому порадоваться, правда? — Я боюсь, что все эти суды могут плохо повлиять на его состояние, — она передергивает плечами. — И ты должна бы это понимать. И даже если ему сейчас лучше, то с чего ты взяла, что его память восстановилась до того уровня, чтобы распоряжаться деньгами? — Таня, извини, но это разговор ни о чём, — я поднимаюсь из-за стола. — Давай дождемся экспертизы и решения суда. — Только я на суде молчать не собираюсь! — рявкает она. — Я выступлю против! Так и знай! Я выхожу из папиной квартиры с каким-то гадким чувством, а когда приезжаю домой, звоню отцу и рассказываю о нашем с мачехой разговоре. Он должен знать, что она не намерена уступать. Но он только смеется в ответ, и меня радует его настрой. Но словно общения с одним не слишком приятным человеком мне в этот день было мало, мне звонит еще и Некрасов. Судя по голосу, он не вполне трезв. — Знаешь, Женька, а я сейчас жалею, что мы с тобой развелись. Мне с тобой было легко и спокойно. — Да неужели? — изумляюсь я. — А что же Лариса, любовь всей твоей жизни? Ведь это к ней ты сбегал от меня каждый выходной. — Да какая там любовь? — усмехается он. — Может, и была любовь поначалу, а потом так, привычка и шантаж с ее стороны. Она же постоянно угрожала всё тебе рассказать. Может, всё так и было, кто знает. Но теперь мне всё равно. Его лжи и измены это признание уже не отменит. Да и во мне уже не осталось к нему никаких чувств — даже злости. — А ты не хотел упускать те возможности, которые тебе давал брак со мной, — говорю я. — Да, не хотел, — не отрицает он. — И я признаю, что женился на тебе по расчету. Но это не значит, что я тебя не любил. — Когда любят, Ник, то так не поступают. Любимого человека не предают целых десять лет. И любимого человека не выкидывают на улицу из дома. — Не буду спорить, я виноват! — горячится он. — Но кто из нас не совершал ошибок? — Слушай, Некрасов, — вдруг озаряет меня, — а с чего ты вообще решил мне позвонить? Может, в бизнесе что-то пошло не так? Я бы этому совсем не удивилась. Теперь, когда отец более-менее пришел в себя, он вполне может позвонить кому-то из старых друзей и намекнуть, как ему не хотелось бы, чтобы они помогали его бывшему зятю. Конечно, старые связи решают не всё, и они не перевесят большие деньги, но ведь папа всё еще акционер холдинга, и акций у него больше, чем у Ника. И чтобы поставить Некрасова на место, отец наверняка способен пойти на сделку даже с Волошиным. — Вообще-то, Женя, это был крик души, — обижается Никита. — Но если ты не способна этого оценить… Он кладет трубку. Возможно, надеется, что я одумаюсь и перезвоню. Но я не перезваниваю. Мне и вправду уже нет до него никакого дела. Хотя, не скрою, его звонок пролил бальзам на мое израненное сердце, и чувство собственного достоинства набрало несколько дополнительных очков. Даже если всё то, что он говорил, было неправдой, мне всё равно было приятно было узнать, что он сожалеет.