Глава 46

Водитель лесовоза уснул за рулем и выехал на встречную полосу. А Тимофей мог отвернуть в сторону, но там была остановка с людьми. — Ему еще повезло, что он на джипе ехал, — говорит мне врач. — Если бы на маленькой машинке, мы бы с вами тут не разговаривали. Я понимаю, она хочет успокоить меня, но это мало помогает. К самому Тимофею меня не пускают — в больнице карантин. — Он всё равно пока без сознания, в реанимации, и вас не услышит, — убеждает она. Но мне хочется думать по-другому. Что если я скажу ему что-то, то он услышит. Вот только как это сказать? Теперь я уже ругаю себя за то, что не дала ему ответ. И мои прежние страхи в сравнении с нынешним кажутся мне пустыми и надуманными. Почему я не решилась поговорить с ним откровенно? Почему не обсудила с ним то, что меня тревожило? Я понимаю, что сейчас думать об этом нет никакого смысла, но мысли сами лезут в голову. Из больницы я еду домой к папе. Я уже звонила ему по дороге из Качема, так что про Волошина он уже знает. И это хорошо, потому что сейчас я не могу об этом говорить. Да и сейчас я уже не рассказала бы ему того, что рассказала несколько часов назад. И про то, что Тимофей сделал мне предложение. И про то, что я не дала ответ. Может быть, если бы я сказала «да» или хотя бы просто нормально с ним поговорила, он выехал бы из поселка позже на несколько минут, и этой бы аварии не случилось. А еще я надела на палец подаренное им кольцо, и мне стало чуточку легче. К счастью, папа всё понимает и не пристает ко мне с расспросами. Напротив, когда Надежда открывает мне дверь и приглашает пить чай на кухню, он чуть приподнимается из-за стола и машет мне рукой. Хорошо, что я дома, а не в съемной квартире, где всё чужое и неприветливое. И рядом есть человек, который всегда поддержит и при этом не станет лезть в душу. Я спрашиваю его о Татьяне, и он говорит, что заявление на развод подано, а квартира для нее и для Федора уже куплена в этом же доме. Так что как только там сделают ремонт, они в неё переедут. — Как прошли выборы? — спрашивает он. Он переключает меня на другую тему, и я рассказываю ему о том, как всё прошло в Качеме. И пусть моя заслуга в победе Суровцева не так уж и велика, мне всё равно приятно, что я имею к этому отношение. — Да, я сегодня уже видел по телевизору сводки с полей, — кивает папа. — И даже небольшое интервью этого вашего учителя. В новостях так и сказали — неожиданная победа. Наш разговор прерывает звонок с незнакомого номера. Я сразу напрягаюсь — звонить могут из больницы. Но когда поднимаю трубку, слышу истеричный голос Ларисы Зиберт. Ну да, я же заблокировала ее основной номер. — Женя, только, пожалуйста, не бросай трубку! Мне очень нужно с тобой поговорить! Я поднимаюсь из-за стола и ухожу в свою комнату. Не хватало еще расстраивать папу всхлипами любовницы моего бывшего мужа. — Женя, пожалуйста, поговори с отцом! — чуть не воет Зиберт. — Он же уже дома, да? А он пусть поговорит с Волошиным! Она называет Тимофея, и я сразу вздрагиваю и напрягаюсь. — О чём именно я должна с ними поговорить? — удивляюсь я. — Как будто ты сама не знаешь? — резко говорит она, но тут же спохватывается, и в ее голосе снова появляются просящие нотки. — Ника сегодня вызвали к следователю. Он боится, что его могут и посадить. Женя, они же могут забрать заявление, правда? — Какое заявление? — я всё еще ничего не понимаю. — О краже. Или о финансовых махинациях. Я не знаю, как это правильно называется! Но они-то знают! Они же сами обратились в полицию! — Кто обратился? Она не меньше минуты всхлипывает в трубку, а потом говорит: — Я не знаю, кто. Наверно, Волошин. Они обнаружили, что кто-то увел деньги фирмы и написали заявление. До меня начинает доходить. Значит, дела в фирме шли не слишком хорошо не только потому, что Некрасов принимал неэффективные решения, но и потому, что он воровал? И почему я нисколько не удивлена? — Значит, полиция выяснила, что это был Никита? — холодно спрашиваю я. — Да, кажется, так, — шмыгая носом, подтверждает она. — Но даже если и так, то зачем же сразу в полицию? Он бы вернул им эти деньги! Он продаст дом и вернет. — Наш дом? — горько усмехаюсь я. — Его дом! — со злостью возражает Лариса. — Я понимаю, ты хочешь отомстить, но если тебе не жалко Некрасова, подумай хотя бы о Моте. Если Ника посадят, ребенок лишится отца. — О Моте должен был думать сам Никита. Тебе так не кажется? Я кладу трубку и блокирую еще и этот номер. Только ее претензий мне и не хватало. А когда я возвращаюсь на кухню, папа говорит: — Прости, кажется, тебе звонили по поводу Никиты? Я как раз хотел с тобой об этом поговорить. Дело оказалось куда сложней, чем я думал. Он не просто обманывал нас, он еще у нас и воровал. И боюсь, что с обращением в полицию это была именно моя инициатива. Наверно, я должен был сразу тебе об этом сказать, но я не хотел тебя лишний раз беспокоить. Аудиторы выявили хищение еще на прошлой неделе. Тимофей Сергеевич обсудил это со мной сразу же, как только я оказался дома. А поскольку хищение имело место еще тогда, когда наши фирмы еще не объединились, то и решение фактически принимал я. Может быть, не надо было обращаться в следственные органы, но ведь это касалось не только меня, но и других акционеров. Они тоже пострадали. — Да чего ты передо мной оправдываешься? — удивляюсь я. — Я не собираюсь заступаться за Никиту. Пусть следствие решает, насколько он виноват. Сейчас все мои мысли занимает только Тимофей. Вечером я звоню в реанимацию, но ничего нового не узнаю — его состояние еще не стало лучше. И половину ночи я ворочаюсь на кровати, а засыпаю только под утро. И во сне мы с ним вдвоем. И он снова дарит мне кольцо. Только теперь я уже сразу позволяю ему надеть его себе на палец.