Глава 19

Жданов

Никогда еще Алексей не чувствовал себя настолько одиноким и несчастным.

Все в его жизни было не так.

Он лежал на неудобной больничной койке, на растяжке, боясь сделать лишнее движение, потому что боль тут же напоминала о себе. Ходил в судно, краснея каждый раз, когда приходилось просить медсестру о помощи. Вяло хлебал невкусную больничную еду.

А за окном кружил снег и отражались новогодние огни елки, стоявшей во дворе.

Семейный, мать его праздник.

Только где эта семья?

Он все ждал, когда же позвонит Марина. Хотел выслушать ее оправдания и…послать к чертовой матери. Сказать, что она никто, самая большая и никчемная ошибка в его жизни.

Только она не звонила. Просто подала заявление на развод через госсервис и на этом все. Кажется, она не собиралась ни извиняться, ни раскаиваться, ни что-то исправлять. Не узнавала, как его самочувствие после того, как отправила его с полет с лестницы. Не искала встреч.

Ей было плевать.

И мерзкий внутренний голос, насмешливо и зло спрашивал: а нужен ли он был ей хоть когда-нибудь? Он сам, а не его дом, квартира или деньги? Или он просто служил не слишком приятным источником финансирования, который приходилось терпеть, чтобы вкусно кушать и ходить по магазинам? Просто нелюбимый папик, с которым нельзя было лечь в постель, предварительно не прогрев себя фантазиями о страстных мачо?

Эти мысли терзали. И как бы он ни пытался убедить себя, что он еще ого-го-го, что стоит ему только щелкнуть пальцами и любая поскачет, теряя тапки от восторга, что стоит ему только захотеть и он тут же отыщет любовь, искреннюю и беззаветную, но здравый смысл раз за разом опускал его на грешную землю. Не о-го-го. Не поскачут. Никакого восторга он не вызывает в принципе. А тех, кто беззаветно его любил – он уже просрал, в погоне за эфемерным счастьем.

Сложнее всего было выносить присутствие соседа по палате.

Виктор был примерно на три года старше его, работал на рейсовом автобусе и оказался в больнице после серьезной аварии, в которой чудом никто не погиб, лишь благодаря его реакции и самоотверженности.

Совершенно обычный мужик, не хватающий звезд с неба. С залысинами и внушительным животом. И тем не менее к нему, в отличие от самого Жданова, приходили каждый день. Жена, сын, две дочери – одна еще молоденькая совсем, старшеклассница, а вторая уже с ребенком.

Они приходили то по одному, то все вместе. Приносили гостинцы, трогательно поправляли подушки, поддерживали. Болтали обо всем на свете, искренне ждали, когда его выпишут, чтобы забрать домой.

Когда они появлялись, Жданов неизменно притворялся спящим, потому что до тошноты бесило это заботливое кудахтанье.

Но больше всего в эти моменты мучила горькая зависть, потому что к нему никто не приходил, и уж точно никто не ждал его возвращения

Да, заезжала сестра. Но у нее была своя жизнь и своя семья, и она не могла кататься в другой город каждый день. Да, наведывались родители – отец хмуро качал головой, а мать украдкой смахивала слезы с ресниц.

Приятели заезжали…

Только это все было не то и не помогало справиться с сосущим чувством одиночества, все сильнее и сильнее расползающемся в груди.

Ночами, когда он таращится в темный потолок, потому что никак не мог уснуть, ему отчаянно хотелось перемотать все назад.

Откатить до того момента, как получил первое письмо с фотографиями Марины.

Надо было просто нажать «удалить». Не отрывать, не говорить себе «одним глазком гляну и все», не ждать очередных посланий с трепетом восторженного юнца, ни разу в жизни, не видевшего женской груди.

Надо было делать правильный выбор еще тогда. И все сложилось бы иначе.

Была бы семья. Хорошая, дружная, где все друг друга любили, поддерживали и были по-настоящему близки.

Был бы дом, который до сих пор был настолько сердцу, что даже спустя столько времени являлся во сне и мучал невозможностью вернуться.

Рядом была бы ироничная, надежная Ленка и Даша с ее задорным смехом и звонким «папочка». Да много чего было бы.

Теперь же все.

Он остался один, никому не нужный. Вместо семьи – пустота, вместо родного гнезда – квартира на четвертом этаже, в доме, где постоянно ломался лифт. Из поддержки – только костыли, с которыми ему придется ходить чуть ли не год.

Жданов искренне сожалел о том, что натворил, поддавшись плотским желаниям и иллюзиям о том, что он все так же молод и крут, как двадцать лет назад. И как и все, кого мучило жгучее чувство вины и разочарования, мечтал о прощении.

Молниеносном и относительно безболезненном. Пусть с надрывом и через слезы, но прямо здесь и сейчас. И малодушно уповал на то, что его физическое состояние ему в этом поможет.

Он надеялся, что когда бывшая жена увидит, как он жалок и слаб, как ему плохо, как сильно он раскаивается и как жестоко наказан за свою глупость, то ее сердце растает. Она вернется, пусть поначалу только из жалости и чувства долга — ведь Елена из тех ответственных женщин, которые ни за что не оставят отца своей дочери в беде, чтобы между ними не произошло в прошлом. А потом потихоньку все наладится. Он исправится и будет самым хорошим мужем на свете, а она забудет об обидах. И заживут они, как и прежде.

Однако в этом прекрасном, простом и таком понятном плане оказался один крайне внушительный изъян.

Лена и не думала к нему приезжать, да и звонками не баловала, хотя он писал ей каждый день, присылал фотографии унылой больничной обстановки и посиневших пальцев, сиротливо выглядывающих из недр гипса.

Первый раз позвонила через пару дней после операции, чтобы уточнить какие-то вопросы по заявлениям на Марину. И скупо пожелав ему выздоровления, даже слушать не стала о его проблемах.

Второй раз позвонила к Рождеству. И снова не потому, что соскучилась и переживала насчет его самочувствия. Кажется, его первая жена всерьез взялась за Марину. Там уже все в ход пошло – и письма в университет, и розыск, и личная информация.

Жданов не сомневался, что Лена превратит жизнь подлой обманщицы в ад. Марина это заслуживала, как никто другой.

Однако у него самого для войны и разборок не было сил, хотелось только спокойствия и понимания.

Улучив момент, когда разговор почти завершился, и Лена явно собиралась распрощаться, Алексей печально поведал о том, как ему непросто на больничной койке и как сильно он пострадал по вине этой малолетней твари.

— Я был таким дураком, Лен, — прошептал в трубку, чувствуя, как пульсирует сердце от раскаяния и желания вернуть все как прежде.

— Ничего. Поправишься, — сказала она. — Кости заживут и будешь как новенький. Еще в марафоне поучаствуешь.

Он надрывно улыбнулся. Такая вот его бывшая жена…сильная, неунывающая, молодец…

— Да какой марафон. Восстанавливаться долго. Как буду на четвёртый этаж ползать если лифт сломается, вообще не представляю. И по дому. Вдруг упаду? Как вставать? По хозяйству как шуршать? Я же теперь один…

Он горестно замолчал на середине фразы. Чувствовал, что Елена понимала его раскаяние, что ей искренне жаль его – не чужие ведь! Полжизни вместе провели, а это сильнее любых обид и недоразумений.

Он ждал ее следующих слов с трепетом и надеждой. Так волновался, что почти не дышал.

— Спроси у Олеси, сохранился ли у нее номер Людмилы Степановны Борисовой, — посоветовала Лена.

— Кто это?

— Сиделка. Чудесная женщина. По хозяйству поможет, помоет, подмоет, накормит, уколы сделает. Если потребуется, может и круглосуточно за тобой присматривать. И кстати, вместо костылей пока можешь взять кресло с приводом. Будешь гонять. В интернете глянь – их полно, выберешь себе по вкусу. Или можно с барахолки б/ушное купить… В общем, ты сам смотри, как тебе там удобнее. Давай, поправляйся. Мне пора. С праздником тебя.

— Лен…

В трубке уже гудки, в душе – пепелище из растоптанных надежд.

Он-то рассчитывал, что она растрогается, скажет: «Не переживай, Лешка, прорвемся!» и предложит свою помощь, а он смиренно примет ее.

А она предложила сиделку, которая в случае чего жопу может подмыть, да кресло для инвалидов.

Сказать, что Жданов был разочарован – это ничего не сказать.

Он даже разозлился на бывшую жену. Разве можно быть такой жестокой! Да, он оступился! Но судьба его и так наказала! Зачем еще добивать? Чего она хочет этим добиться?

И тут же внутренний голос бесстрастно прошептал, что Лена ничего не собирается добиваться. Что ей просто все равно понял он, не понял, раскаялся ли, наказан ли.

Он просто больше не нужен ей ни в каком виде. И возвращаться она не собирается. Тем более из жалости.

Открытие было неприятным и очень болезненным, но Алексей все еще надеялся переломить ситуацию в свою пользу и достучаться до бывшей семьи.

Поэтому, собравшись духом, позвонил дочери.

Она не сразу, но все-таки ответила и это вселяло определенные надежды на успех.

— Даша, здравствуй! — глухо произнес он, — как твои дела?

— Прекрасно.

— Мама сказала, что у тебя будет малыш?

— Будет.

Разговор не клеился. Жданов не знал, как ее расположить к себе, а сама Даша не явно не рвалась к разговорам по душам. Даже не спросила, как он себя чувствовал!

Это было обидно.

— Я бы хотел, чтобы ты приехала ко мне.

— Зачем? — в голосе искреннее удивление, как будто ее к себе звал не пострадавший отец, а какой-то посторонний мужик.

— Я соскучился… и решил…

Кажется, его решения волновали Дашу в последнюю очередь:

— Пап…чего ты от меня хочешь?

— Уважения! — раздраженно сказал он, обиженный холодностью дочери, — сочувствия и поддержки!

— Слушай… — она тяжко вздохнула в трубку, — ты сделал свой выбор тогда. Поэтому звони Марине и проси поддержки у нее.

— Мы разводимся! — выпалил он, — разве мама тебе об этом не сказала?

— У нас с мамой полно более интересных тем для разговоров, — в каждом слове колючки и холод.

Когда его маленькая, веселая дочь успела стать такой равнодушной?

— Даш, я понимаю, что ты обижена. Да, я поступил некрасиво, но я осознал это. Я надеюсь, ты сумеешь меня простить, и мы наладим прежние отношения, — он говорил смиренно, с надрывом, уверенный, что дочь почувствует всю силу его раскаяния. Поймет.

Однако вместо понимания, раздалось категоричное, хлесткое:

— Нет.

— Да почему?! — не выдержал он.

— Тебя не было рядом в самые сложные моменты. Мало того, ты сам стал причиной этих моментов. Отказался от нас в погоне за своей новой любовью, не вспоминал, не помогал. Растоптал сердце матери. Не защитил меня, когда твоя женушка решила снова вмешаться в мою жизнь, — Даше хлестала равнодушными словами, от которых Жданов вздрагивал, словно от ударов, — а теперь смеешь рассчитывать на какое-то сочувствие? Примирение? Прости, но ты…посторонний.

От этих слов по спине волной прошли ледяные мурашки:

— Даша! Как у тебя язык вообще поворачивается такое говорить? Разве я был плохим отцом все эти годы? Разве я не старался? Разве не заслужил хотя бы шанса?

— Как ты там говорил? Отказываться от настоящей любви и счастья ради великовозрастной дочери, у которой своя взрослая жизнь – это последнее дело? Так вот, пап, я и правда выросла. И в моей жизни нет места для предателей. Я искренне желаю тебе здоровья, счастья и пожалуйста…оставь меня в покое.

На этом разговор оборвался и черная дыра, образовавшаяся у Жданова за ребрами, стала еще больше.

Разве так можно с собственным отцом? Разве он не имеет права на ошибку, как любой другой среднестатистический человек?! На одну никчемную ошибку?!

Он просто оступился! Как можно быть такими жестокими?! Неужели теперь до конца дней надо попрекать теми неосмотрительными словами?

От обиды и злости у него разболелась голова и поднялось давление, пришлось просить у медсестры укол, чтобы просто поспать.

Тяжело быть отверженным и очень обидно. Особенно когда считаешь, что твоя ошибка хоть и существенная, но все-таки не настолько убийственная, чтобы за нее быть вычеркнутым из чьей-то жизни.

Жданов еще надеялся, что Лена с Дашей передумают. Поймут, что нельзя быть такими жестокими и равнодушными к чужой беде. Раскаются, позвонят. Смогут его нормально выслушать и простить.

Как бы ни так!

Ни одна ни другая не набирали его номера, не писали сообщений, не спрашивали, как у него дела. В итоге он сам, как побитый пес, названивал им, написывал, надеясь со временем пробить ту стену отчуждения, что они выстроили вокруг себя.

Однако ощущение, что он лишний на этом празднике жизни, крепло день ото дня.

Лишний. Ненужный. Жалкий. Всеми брошенный и незаслуженно забытый.

Виктора, его соседа по палате, выписали две недели назад. Встречать его собралась вся семья. С цветами, шарами и радостными улыбками. Его ждали тепло и уют родного дома, забота близких, вкусная еда и вечера, рядом с теми, кто был дорог.

У самого Алексея выписка тоже была не за горами. И встречать его в лучшем случае приедет сестра – если сумеет отпроситься с работы. И пусть родители сказали, привезти его к ним, чтобы первое врем не ползать в квартиру на четвертый этажи и быть хоть под каким-то присмотром. Это все равно было не то.

Даже не просто не то. Это было унизительно.

Взрослый мужик, пятьдесят лет, и возвращается к маме и папе под бок, потому что больше не к кому. Потому что к почтенным годам не приумножил, не сохранил то, что было на самом деле важно. И хотелось бы в этом обвинить кого-то другого – например, жестокую бывшую жену и дочь, не нашедших в себе сил простить его измену — только не получалось. Сколько бы ни обижался, сколько бы ни пытался представить себя незаслуженно жестоко наказанной жертвой, но совесть и уродский внутренний голос постоянно напоминали, что он это только его вина.

Это по его вине все сломалось. И никто не обязан теперь переступать через себя и свою гордость, чтобы ему было хорошо.

Жизнь продолжалась. И у Лены, и у Даши. Просто теперь в ней не было места для него.

Чем быстрее шло выздоровление, тем хуже становилось у него на душе. Он стал ворчливым, вечно недовольным, спорил с врачами, с каким-то извращенным удовольствием понимая, что им он тоже на фиг не сдался. Просто проблемный пациент, после выписки которого они будут чрезвычайно рады.

Даже хотелось как-то по-детски, однажды просто взять и не проснуться. Чтобы они все тогда поняли, прочувствовали кого потеряли и раскаялись! Да только поздно было бы! И приходили бы они потом на могилу с цветами и плакали…

Он даже опрометчиво поделился этими мыслями с сестрой, за что получил такой нагоняй, что словами не передать:

— Совсем что ли сдурел? — набросилась на него Олеся, — чтобы я больше не слышала такого бреда. Сам все сломал, дел натворил, а теперь обиженного мальчишку включил, что никто не бежит к нему, чтобы пожалеть. Хорошо тебе было с Мариной? Радостно?

— Да при чем тут Марина…

— При том, Леш. При том! Не притворяйся идиотом! Хотел тряхнуть стариной и новую любовь найти? Молодец! Нашел! Теперь, расхлебывай. Это твой крест, тебе его теперь и тащить. И не смей ныть, что он слишком тяжелый для тебя. Сопли подбери и больше не позорься.

В общем, на сестру он тоже обиделся.

А за три дня до выписки ему позвонила Марина.

Вот уж о ком он бы предпочел забыть и больше никогда не вспоминать, но желание услышать, что же эта дрянь теперь скажет в свое оправдание, все-таки пересилило:

— Чего тебе?

— Мои поздравления, Жданов. Твоя старая сука все-таки добилась своего и сломала мне жизнь, — она сходу начала с претензий. Таких наглых и необоснованных, что Жданов даже дар речи потерял. А Марина продолжала, зло выплевывая каждое слово. — Из-за нее меня выперли из универа. Отказали в практике на фирме, которую я год окучивала. К моей матери как на работу ходят следователи! А я как последняя бомжиха была вынуждена скитаться по съемным квартирам!

— Ты еще не в тюрьме?

— А тебе бы этого хотелось?

— Ты столкнула меня с лестницы и преследовала мою дочь! Это ты нам всю жизнь сломала, и теперь получаешь по заслугам.

— По заслугам? — удивилась она, — за что? За то, что твоя деточка – наивная дура, которой всю жизнь все на блюдечке с голубой каемочкой преподносили? Или за то, что ты – говно?

— Марина! — рявкнул в трубку.

— Просто старое говно. Из-за таких как ты – озабоченных, предающих, ставящих желание хрена превыше всего и снисходительно относящихся к собственным слабостям, ломаются судьбы. Не только женщин, но и детей… Тех, кто в вас изначально верил и любил.

— Я ничего тебе не ломал! Это ты мне ноги с ребрами переломала. Психопатка!

— Вы все одинаковые, — странным тоном продолжала она, — одинаковые! И я ненавижу каждого из вас! И в том, что случилось с моей жизнью, виноваты только вы!

— Ты больная! — в сердцах выкрикнул он и сбросил звонок, потому что слышать этот бред было невыносимо.

Она будто наказывала его за что-то. За что, он так и не понял, но надеялся, что правосудие восторжествует.

Вот так внезапно выяснилось, что кроме него самого никто ни о чем уже не жалел и не хотел возвращать его обратно.