Глава двенадцатая
Максим позвонил матери Леры в девять двадцать утра, а уже к десяти успел пожалеть об этом решении настолько основательно, что всерьёз задумался, не следовало ли сначала обратиться в полицию. По крайней мере, там существовали определённые правила ведения допроса, а вот Тамара Петровна никогда не считала нужным ограничивать себя подобными условностями.
- Что значит «Лера ушла»? - переспросила тёща с такой ледяной отчётливостью.
Максим стоял посреди кухни, держа в руке оставленную женой записку, которую за последний час успел перечитать столько раз, что теперь мог бы воспроизвести наизусть, включая расположение строчек и наклон букв.
- Не ушла, - начал он, но тут же осёкся, понимая нелепость собственного возражения. - То есть ушла, конечно, но я пока не знаю куда.
- Максим, - произнесла Тамара Петровна, и в одном только его имени уместилось столько неодобрения, сколько иной человек не сумел бы выразить за получасовую воспитательную беседу.
- Я её ищу, - поспешил заверить он.
- Вы поссорились?
- Вроде того.
- Из-за чего?
Максим посмотрел на записку, словно надеялся обнаружить между строчками пояснения, которых не заметил при предыдущих прочтениях.
- Я пока сам не понял.
Последовавшая пауза оказалась настолько тяжёлой, что ему невольно захотелось проверить, не оборвалась ли связь.
- Ты топ-менеджер в крупной компании, тебе сорок лет, вы пятнадцать лет женаты, - наконец заговорила Тамара Петровна, тщательно выговаривая каждое слово, - и ты не понял, из-за чего жена от тебя ушла?
Когда тёща формулировала вопрос подобным образом, Максим чувствовал себя человеком, сумевшим добиться немалых успехов в профессиональной деятельности исключительно благодаря тому, что окружающие вовремя не заметили его вопиющей несообразительности.
- Тамара Петровна, я понимаю, как это выглядит...
- Ты ей изменил? – вдруг спросила теща, нисколько не стесняясь.
- Что?! - от неожиданности Соколов даже отступил от кухонного стола, едва не задев стоявший возле него стул.
- Нормальный вопрос, - невозмутимо заметила тёща. - Женщина собирает вещи, оставляет мужу записку о разводе и исчезает. Какие ещё выводы я должна сделать?
- Я ей не изменял!
- Точно?
- Тамара Петровна, поверьте, если бы у меня была любовница, я бы, наверное, об этом знал.
- Мужчины иногда удивительные существа, - задумчиво произнесла она, словно за долгие годы наблюдений накопила достаточно материала для серьёзного научного исследования.
Максим закрыл глаза, пытаясь собрать остатки терпения, которые стремительно истощались под натиском материнской логики.
- Я никому не изменял, - повторил он уже спокойнее.
- Тогда что ты сделал?
- Ничего!
Ответ вырвался прежде, чем Максим успел подумать, и почти сразу ему стало ясно, насколько неудачно прозвучало это слово. Тамара Петровна, разумеется, не упустила предоставленной возможности.
- Вот это, возможно, и есть твоя главная проблема.
Максим опустился на стул.
За пятнадцать лет знакомства с матерью жены он успел усвоить несколько непреложных истин, среди которых первое место занимала бесполезность споров с Тамарой Петровной. Даже когда она ошибалась, спорить приходилось так долго, что в конечном счёте проще было согласиться, чтобы сохранить остатки душевного здоровья.
- Лера вам не звонила? - спросил он, решив вернуться к единственному вопросу, ради которого вообще затевался разговор.
- Нет.
- Если позвонит, пожалуйста, сообщите мне.
- Не сообщу.
Максим медленно выпрямился.
- Почему?
- Потому что моя дочь - взрослая женщина и, если решила уехать, наверняка имела на то причины.
- Но она моя жена!
- Вот и разбирайтесь между собой.
- Как я буду разбираться, если понятия не имею, где она находится?
- Надо было раньше разбираться, Максим.
На этом Тамара Петровна сочла разговор исчерпанным и отключилась, оставив зятя созерцать потухший экран телефона.
Некоторое время он сидел неподвижно, чувствуя, как раздражение постепенно уступает место беспокойству, которое с самого утра не отпускало его ни на минуту. Лера могла злиться, обижаться, замыкаться в себе, неделями возвращаться к неприятному разговору, если считала, что они так и не пришли к согласию. Но она никогда прежде не исчезала, оставив вместо объяснения несколько строчек.
Именно это пугало больше всего, а не потрепанная за несколько часов записка и не ее угроза развестись, которую он до сих пор не мог соотнести с их собственной жизнью, а то, что жена предпочла неизвестность любому разговору с ним.
Следующим Максим набрал Николая Павловича. Отец Леры выслушал его молча, не перебивая и не задавая уточняющих вопросов, что на фоне беседы с Тамарой Петровной показалось почти благословением.
- Сильно виноват? - наконец поинтересовался тесть.
Максим устало потер переносицу.
- Не знаю.
- Значит, сильно.
- Почему?
- Когда немного виноват, мужик обычно знает, за что получил, - рассудительно объяснил Николай Павлович. - А если вообще не понимает, значит, там накопился воз и маленькая тележка.
Максим посмотрел в потолок. Мужская солидарность в этой семье, судя по всему, существовала исключительно в виде красивой теоретической концепции.
- Если Лера вам позвонит, вы хотя бы скажете, где она?
- Тамара велела не говорить.
- Конечно, - пробормотал Максим, окончательно теряя надежду.
- Но я тебе скажу, - добавил тесть после небольшой паузы.
Максим облегчённо выдохнул.
- Спасибо, Николай Павлович.
- Если узнаю.
- Это - уже кое-что.
- И ещё, Максим...
- Да?
- Ты пока сюда не приезжай.
Он нахмурился.
- Почему?
- Тамара тебя убьёт, а мне потом с этим разбираться. Я на пенсии, мне такие приключения ни к чему.
Связь оборвалась прежде, чем Максим успел ответить. Он некоторое время смотрел на телефон, после чего неожиданно рассмеялся - невесело, почти беззвучно, ощущая, как бессилие постепенно вытесняет злость.
За последние два часа ему успели позвонить Алина, Игорь, заместитель и непосредственный начальник, которому понадобилось срочно обсудить вопросы, давно уже потерявшие для Максима всякое значение. Теперь к этому списку добавились родители Леры, причём каждый из них счёл необходимым сообщить собственное мнение о происходящем. Единственный человек, с которым он действительно хотел поговорить сейчас, выключил телефон.
Максим снова развернул записку. Пятнадцать лет брака, четырнадцатилетняя дочь. Квартира, ипотека, общие планы, привычки, праздники, которые они отмечали вместе, и тысячи совершенно обыкновенных дней, из которых постепенно складывалась семейная жизнь. Неужели всё это действительно могло закончиться несколькими строчками, оставленными на кухонном столе?
Он не верил.
Но впервые за долгое время совершенно не представлял, что следует теперь предпринять.