Глава 25. Выбор без выбора

Саня Бойцов

Я стою в центре ангара, на базе, ощущая, как горло сжимается от давления. Легко представить, как выглядит мой вид — я уставший, потёртые джинсы, мятая кофта, ещё с утра натянутая на спину, и сигарета, которую я не могу поджечь, потому что руки слишком дрожат. Даже не курю, просто держу. Мужики стоят как будто на ножах. Глаза у всех напряжённые, они делают вид, что в жизни уже видели всякое, но я понимаю, что не все они понимают, что с этим делать. Ни один из нас не может поверить. Я тоже, чёрт возьми, не могу.

Не могу сдержать ту странную тяжесть в груди, которая, похоже, никогда не уйдёт. Это не просто потеря босса или того, кто всё контролировал. Это... почти как потеря отца. Я не могу сказать, что у меня был отец. Я никогда не знал, что это — когда тебя поддерживают не потому, что ты им обязан, а потому, что верят в тебя, потому что ты важен. Но у Костенко была такая способность. Он умел верить. Он умел дать шанс и, что самое важное, доверял.

Когда я только пришёл к нему, я был абсолютно никем. У меня не было никаких связей, вообще ничего. Он взял меня под своё крыло, как брата, как сына. Я помню, как он говорил: «Ты не подведёшь, парень, я это чувствую». Он учил меня тому, как держаться, как не показывать слабости, как видеть возможности там, где их нет, и как строить отношения так, чтобы они всегда играли в твою пользу. У Костенко было чутьё. Он чувствовал, когда кто-то пытается на тебя выйти, и когда стоит взять паузу. И он не боялся рисковать, пока остальные считали, что всё слишком опасно.

Но не это главное. Главное то, что он дал мне веру в себя. Когда я ещё не был тем, кто я есть сейчас. Он не сказал, что мне нужно работать усерднее или быть лучше — он сказал: «Ты уже готов, просто покажи этим людям, что ты способен». И я сделал это. Всё, что я делал, я делал с его благословением, с его уверенностью в том, что я не подведу. Его доверие было, как камень, на котором можно строить.

И как бы я не пытался казаться сильным и независимым, как бы я не отказывался от любых привязанностей, эта привязанность была.

Теперь его нет.

Когда стою здесь, с мужиками, и у меня в голове крутятся эти мысли, это ощущение становится сильнее, чем страх. Костенко не просто ушёл. Он — как человек, который был основой всего, в чём я был уверен. В том, что я могу идти по этому миру и не бояться, что всё рухнет. А теперь всё рушится.Теперь всё будет по-другому.

— Ну и чё теперь? Надо же что-то делать? Надо как-то решать этот вопрос, наказывать, — глухо произносит Костыль, крутя в пальцах зубочистку. — Кто рулить будет?

— Не время об этом, — отзывается кто-то из угла. Но уже поздно: вопрос повис в воздухе, как дым от сигарет, и всем ясно — об этом как раз самое время.

Я молчу. Смотрю в серый, треснувший бетонный пол.

— У нас по понятиям как? — говорит Бубен. — Главного не выбирают. Его время выбирает. И люди. Сам себя никто не ставит.

— И кого время выбрало? — рычит Лютый. — У нас полгорода под Костенко ходило. Кто теперь это потянет?

— Саня, — тихо говорит Гриня. — Он был рядом с Костенычем все эти годы. Он в курсе всех дел. Он не молодой сопляк и не чужой. Он — свой.

— Да он сам ещё пацан, — бурчит кто-то из толпы.

— Пацан? — Бубен подаётся вперёд. — Этот «пацан» народ грузил, когда половина из вас по клубам шлялась. Он через такое прошёл, что вам и не снилось. И если кто-то думает, что может лучше — вставай. Говори. Мы послушаем.

Тишина. Все переглядываются. Никто не встаёт.

— Главное — не сила, — продолжает Бубен. — Главное — уважение. Чтобы за человеком шли. А Саню слушают. И ты сам знаешь, Саня, — он смотрит на меня. — Он тебе доверял. До конца.

Я медленно выпрямляюсь. Внутри всё крутится. Мне бы сейчас уехать. Просто уйти. Но я не могу.

— Я не хочу этого, — тихо говорю. — Я не рвался никуда, сами знаете. Но если я нужен — я буду. Не для себя. А чтобы не пришли шакалы и не растащили всё, что мы строили.

Кто-то хлопает ладонью об ладонь.

— Вот и сказано.

И я понимаю — всё. Назад дороги нет.

В первую очередь думаю об Эмме. Вчера мы валялись в джакузи. Я держал её за бедра, она смеялась, капли стекали по её лицу, по шее, и я думал — вот оно, счастье. Маленькое, тихое, нормальное. Я даже слов таких не знал раньше — счастье. А теперь? Теперь мне жмут руки и говорят: «Ну что, Саня, ты наш новый решала. Веди. Что будем делать, Сань? Сань, как мы будем их искать и наказывать?»

Твою мать. Я не хотел. Костенко был мне как отец. Он за меня вписался, когда все отвернулись. Он меня вытащил с помойки, дал мне улицу, дал имя, дал уважение. Пуля — и всё. Тишина. И на это место теперь ставят меня. Меня…

А я вчера гладил Эмму по спине и думал, какое у неё забавное родимое пятно у лопатки. Думал, как она засыпает, сжав кулак, как ребёнок. И что мне больше ничего не надо. Только она.

А что теперь? Теперь — кровь, страх, передел, кто с кем, кто против, кто сдаст, кто первым нажмёт. А я посреди всего этого. Я хотел жизни. А получил войну.

Чёрт. Я совсем забыл про неё. Я же не отправил Виталика. Мы были в дикой суматохе — звонки, люди, паника. Просто вылетело из головы. А она там одна. Голодная наверно. Я еще и телефон оставил на зарядке в тачке. Надо её вернуть в Москву. Пока всё не улеглось. Пока я сам не пойму, как вырулить. Потому что если что — я себе не прощу. А если кто-нибудь к ней сунется… нет, я даже думать не хочу. Трогать семью — это не по понятиям, так даже лютые черти не поступают. Но если начнётся настоящая заваруха, никто не застрахован. А она не из этого мира, нечего ей делать там, где грязь и кровь.

Я стою, уткнувшись взглядом в одну точку, а в голове как будто кто-то сверлит. Мы только что ударили по рукам, без лишних слов, без лишнего пафоса. Встречаемся завтра. Дальше по обстановке. А пока — бдительность, осторожность, никто не светится, никто не двигает лишнего.

Я киваю, но внутри всё жжёт. Как будто кто-то незримо дёрнул за нити моей жизни и сказал: давай, Саня! Только я не просил. Я просто хотел, чтобы всё утихло, чтобы можно было дышать.

Сажусь в тачку, дверь хлопает с глухим звуком — как будто ставлю точку в одном дне и открываю ворота в совсем другой. Темнее не бывает — и в небе, и внутри. Протираю лицо руками, завожу двигатель, бросаю взгляд на панель. Экран телефона гаснет, но я успеваю увидеть — три пропущенных от Эммы. Сердце ёкает.

— Блядь…

Четвёртый час. Наверно хотела наорать, что осталась без еды. Голосок у неё для скандалов боевой, особенно когда голодная. Но перезванивать не буду. Вдруг уснула. Не хочу будить. Пусть спит, пока может.

Щёлкаю передачу, вывожу машину со стоянки и тихо трогаюсь. Еду. В голове гул. Внутри крутится только одно: надо завтра же купить ей билет и отправить в Москву.

Подъезжаю к дому — и сразу что-то колет. Не так. Всё не так.

У ворот — две машины. Чужие. Одна с затонированными окнами, другая припаркована странно — словно спешили. Или специально ставили так, чтобы было видно всё вокруг. Как на шухере. Торможу резко, под глухой стук сердца. Выхожу из машины, прижимаюсь к капоту, достаю ствол. Металл ледяной, как приговор. Щёлкаю предохранителем. Пальцы дрожат от страха. От злости. От предчувствия.

Подхожу к калитке. Ворота приоткрыты. Я их не оставлял. Никогда.

Свет в доме горит. На кухне, в спальне. Что-то не даёт мне дышать.

Я бегу через двор. Тихо, но быстро. Почти лечу. И вдруг — стоп.

Как будто удар в грудь. Как будто весь воздух разом вышибло. Лорд. Лежит на траве. Мой Лорд. Большой, грозный, сильный. Он не двигается. Глаза открыты.

Кровь растеклась под телом, впитывается в землю. Вонзилась в неё, как в меня.

Я подхожу ближе. Становлюсь на колено. Трогаю его бок. Он уже холодный, твердый. И я не знаю, что больнее — смотреть на него или понимать, что мне надо идти дальше. В дом. Перевожу в сторону глаза полные ярости — еще два силуэта на траве. Блэк и Джек. Лежат, раскинув лапы, как будто уснули. Но это не сон. Это тоже пули. Метко. Хладнокровно.

Я медленно поднимаюсь. В горле горит, будто вдохнул кислоту. В груди будто что-то порвали.

Они знали, куда шли. Знали, что здесь собаки. Что они будут защищать.

А значит — стреляли первыми. Жестко.

Целенаправленно. Я смотрю на дверь. Она закрыта, но рядом выбито окно, стекла разлетелись по траве и доскам. В нем не просто проделали дыру — его вынесли подчистую. Ноги подгибаются.

Внутри всё выворачивает. Я знаю, что должен идти, должен вбежать, посмотреть, кричать, звать её — но тело не двигается.

Как будто если я сейчас войду и увижу, что она… Нет…

Руки трясутся. Стискиваю пистолет так, что костяшки белеют. А сердце будто отбивает похоронный марш. Бух. Бух. Бух. Всё громче, всё ближе. Я делаю шаг к крыльцу. Потом второй. Каждый как падение в бездну. И с каждой секундой всё больше страшно.

Я вхожу в дом как в туман. Всё вокруг расплывается, будто я под водой. Сквозь гул в ушах вдруг доносятся негромкие, веселые, мужские голоса. Ноги сами несут меня туда. Через коридор, мимо кухни, мимо разбитой вазы на полу, по стеклу, по грязи. Подхожу к спальне.

Сердце колотится так, что я чувствую его в горле. И вдруг… Я слышу её. Тихо всхлипывает. Живая.

Меня отпускает. Мир на секунду перестаёт пульсировать и я делаю шаг вперёд.

На полу, в углу, свернувшись в комок, сидит Эмма. Закутанная в одеяло, с залитыми слезами глазами. Вся дрожит. Лицо белое, как мел. Взгляд дикий, не сразу меня узнаёт. Рядом с ней пятеро.

Молодые, худые, напряжённые. Все с оружием. У одного в руках автомат, у другого пистолет, остальные просто стоят, будто ждут приказа. Чеченцы.

Они все поворачиваются ко мне.

Молча.

— Саша, ты почему трубку не берешь? — говорит один из них, с сильным акцентом.

— Бабу отпустите, а потом поговорим, — цежу сквозь зубы. Злобно. Агрессивно. С желанием выпустить всю обойму, как только за Эммой захлопнется дверь.

— Зачем так некрасиво жену называешь? — голос спокойный, даже вежливый, как будто мы здесь просто болтаем. Вот же твари!

— Пистолет положи, а потом будем базарить! — произносит еще один, намного грубее, — Или играть будем?

Я медлю. Смотрю то на него, то на нее. Пиздец. Опускаю оружие на пол, отодвигаю от себя ногой.

— Пусть идёт, — бросает тот, что с автоматом.

— Иди в машину, — хрипло говорю я. Ключ все еще болтается в зажигании. Надеюсь, хватит ума уехать.

Эмма всё ещё смотрит на меня. Глаза полные ужаса, губы дрожат. Она медленно качает головой и не поднимается.

— Эмма! — гляжу на нее, как цербер. Вот только сейчас не хватало ее концертов!

Опять машет головой, вжимается в угол. Делаю решительные шаги вперед, вытаскиваю ее из одеяла и сильно дергаю за руку.

— Я не пойду, — шепчет, пока я тяну ее к двери, — Не оставлю тебя.

Эта дура еще и упирается. Некрепко и не сильно, но пытается задержаться в комнате, с глазами полными ужаса и паники. Эмма вцепляется в мою руку ногтями и пытается меня тормознуть. И тогда я рявкаю. Громко, хрипло, как зверь.

— В МАШИНУ, БЛЯДЬ!

Она вздрагивает всем телом. Пятится, пошатываясь, как пьяная, выходит из комнаты. Хлопает входная дверь.

Беги, пожалуйста! Не смотри на это! Не слушай!

Я жду пару секунд, а потом поворачиваюсь к ним. Один из них — тот, что постарше и стоит чуть впереди — делает шаг ко мне, опуская оружие вниз, но не убирая. Говорит спокойно, будто мы сидим на кухне и пьём чай, а не стоим среди трупов моих псов, с кровью под ногами и страхом в стенах.

— Не обижайся, брат, что так, — разводит руками. — Побазарить надо.

Я молчу. Смотрю, как его пальцы лежат на автомате. Готов в любой момент.

— Вам же сказали — успокойтесь. Примите. Смиритесь. Сами же не хотите. Слышали, смотрящего вашего убили. Новый смотрящий скоро будет. Город кипит, все суетятся. По слухам, ты должен стать. Так?

Я не отвечаю. Он продолжает:

— Мы заранее пришли. Сказать свое слово. Не выёбывайся, Саша.

Он смотрит на меня в упор, и голос вдруг становится холодным:

— Нам похуй, кто выживёт. Мы можем всех перестрелять. Сразу. Если будет надо.

Молчит. Даёт мне переварить. Я стою с каменным лицом, но внутри всё клокочет. Не от страха — от ярости. Псы. Дом. Эмма. Всё это — моя крепость. Моя жизнь.И вот они пришли — вооружённые, с языками из яда, и кидают мне условия.

Он вдруг улыбается, будто ничего не сказал.

— Саша, брат, — говорит тот же чеченец, делая ещё шаг. — Мы ведь не дураки. Знаем, кто ты. Слышали, что мужики за тобой идут. Слышим, как имя твоё звучит. Есть два пути, понял?

Я не отвечаю. Смотрю прямо в глаза. Он усмехается, продолжает:

— Или ты выходишь отсюда ногами вперёд, а следом все твои — в расход. И баба твоя в расход. Или второй вариант. Ты своим людям скажешь: сидим ровно. Никто больше никуда не лезет.

Он делает паузу, поднимает руки ладонями вверх:

— Мы пришли по-человечески. Один раз. Второго не будет.

Я стою. Молча.Сердце грохочет. Глаза жгут. Он делает шаг назад.

— Думай, Саша. Прямо сейчас.

Либо ты нам киваешь — и живёшь. Либо не киваешь — и умираешь.

— Вместе со всеми остальными, — добавляет кто-то сзади.

Тишина. И я знаю, что выбора, по сути, нет. Чеченец пристально смотрит в глаза. Не моргает.

— Сейчас, Саша. Прямо сейчас.

Слышу, как один из них перехватывает оружие поудобнее.

—Ну, — говорит чеченец, — ты же умный. Понимаешь, что семья — это не только кровь. Это все, кого ты готов хоронить.

Он медленно поднимает бровь.

Смотрит в лицо и ждёт.

Я делаю шаг вперёд. Один. Второй.

Смотрю ему прямо в глаза. Тишина такая, что слышно, как щёлкают мои пальцы — я сжимаю кулаки, отпускаю. Снова сжимаю. Медленно.

Я мог умереть с похмелья, когда отмечал свой развод и не достаться врагу, но судьба распорядилась иначе.