Глава 3

Глава 3

Гостиная остаётся за спиной. Голоса гостей — приглушённые, растерянные — доносятся как сквозь толщу воды. Саша пытается спасти ситуацию — слышу его натужный смех и обрывок фразы «шутка, друзья, просто семейный розыгрыш», но никто не смеётся в ответ.

Каблуки стучат по лестнице. Я иду в спальню. Не бегу, а просто механически переставляю ноги. Как робот какой-то, потому что если остановлюсь хоть на секунду, точно упаду. Прямо здесь, на ступеньках, которые мы с Сашей выбирали вместе в салоне итальянской мебели. Он хотел мрамор, я — дерево. Победил мрамор. Как всегда.

Толкаю дверь спальни. Тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой. Мы заказывали её в Италии, и Саша две недели ждал доставку, названивая курьерам по три раза в день. Я ещё смеялась тогда: «Саш, это дверь, а не невеста». Он не смеялся. Для него вещи всегда были важнее шуток.

В спальне тихо. Пахнет нашим общим запахом — его древесным одеколоном и моими лёгкими цветочными духами. Двадцать четыре года эти два аромата смешиваются на одной подушке, на одном постельном белье, в одном воздухе. Я привыкла к этому запаху как к собственному дыханию и уже не замечала его, а сейчас он бьёт в нос так, что хочется распахнуть окно и высунуться по пояс.

Кровать идеально заправлена — я сама её утром застелила, разглаживая каждую складочку. Жаль, жизнь нельзя разгладить простым движением руки. На тумбочке с его стороны часы и зарядка от телефона. С моей — книга, которую я начала читать месяц назад, но так и не дочитала. Закладка торчит на сто двенадцатой странице. Почему-то именно эта закладка вдруг становится невыносимо важной. Сто двенадцать страниц. Я даже книгу не могу дочитать, потому что каждый вечер засыпаю, не осилив и абзаца, — так устаю за день, обслуживая чужую жизнь.

Руки трясутся. Это первое, что я замечаю, когда пытаюсь отодвинуть дверь гардеробной. Пальцы не слушаются, соскальзывают с ручки. Со второй попытки створка отъезжает.

Чемодан. Мне нужен чемодан. Бордовый, с которым мы летали на Мальдивы три года назад? Нет. Он не подойдёт. Слишком большой и слишком болезненные воспоминания навевает. Последний отпуск, когда Саша не взял с собой рабочий телефон. Мы тогда гуляли по пляжу, ели мороженое из вафельных рожков, и он держал меня за руку. За руку! Как мальчишка!

А может, всё наладится? Может, мы просто устали друг от друга, и нам нужно просто друг от друга немного отдохнуть?

Боже, что я несу? Как будто Лика куда-то исчезнет, а предательство выветрится из моей головы.

Сжимаю зубы, прикрываю на миг глаза, делаю шумный вдох носом и снимаю с верхней полки другой чемодан. Старый, меньше, синего цвета и потёртый на углах. Внутри до сих пор лежит бирка от аэропорта — я забыла её снять.

Зачем-то читаю. «Пассажир Анна Сорокина». Вот и всё, что от меня осталось — бирка на чемодане.

Открываю его и начинаю складывать вещи. Три комплекта белья. Джинсы. Два свитера. Футболки. Косметичку. Руки двигаются механически, а глаза почему-то цепляются за всё подряд.

Его рубашка. Голубая, в тонкую полоску. Висит на спинке стула — я погладила её вчера вечером для сегодняшнего приёма, но он решил надеть розовую. Гладила и думала: какой же он будет красивый в ней. Мой Саша. Мой муж. Мой…

В носу щиплет. С силой тру глаза, забыв о макияже. Чёрт!

На полке в шкафу за стопкой моих свитеров стоит фотография в рамке. Я прячу её здесь от пыли и чужих глаз. На фото нам с Сашей по двадцать с небольшим. Свадьба. Он в нелепом пиджаке с широченными плечами, я — беременная дочкой, в платье, которое мама перешила из своего. Мы смеёмся. Я не помню, над чем, но смеёмся так, что у обоих зажмурены глаза.

Беру рамку в руки. Стекло холодное. Эти двое на фотографии понятия не имеют, что их ждёт через двадцать четыре года. Что девочка в мамином платье будет стоять в шикарной гардеробной и собирать чемодан, а мальчик в нелепом пиджаке будет внизу, в гостиной, объяснять депутатам, что его жена «просто пошутила».

Ставлю рамку обратно. Не беру. Это — прошлое. А у прошлого слишком тяжёлые рамки.

Мамина иконка. Вот её я беру. Маленькая, в серебряной рамке. Мама подарила мне на свадьбу и сказала: «Аня, если будет совсем плохо — посмотри на неё и вспомни, что ты сильнее, чем думаешь». Я тогда рассмеялась: «Мам, ну что может быть плохого? Я выхожу замуж за лучшего мужчину на свете!»

Прижимаю иконку к груди. Мама, как ты была права. Мамы всегда правы. Даже когда мы изо всех сил стараемся доказать обратное.

Дверь распахивается с таким грохотом, что я подпрыгиваю и сердце пускается вскачь.

Саша.

Галстук сбит, ворот рубашки расстёгнут, лицо красное. Он тяжело дышит — не от бега, от ярости. Захлопывает за собой дверь, и у меня мороз по спине пробегает. Двадцать четыре года я знаю этого человека, но так он на меня ещё не смотрел. Как на врага.

— Ты. Совсем. Охренела, — чеканит муж, и каждое слово падает как кирпич.

Я молчу. Возвращаюсь к вещам, изо всех сил стараясь скрыть страх.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Поднимаю глаза. Смотрю. Он стоит в дверях гардеробной, широко расставив ноги. Поза, которую он отрабатывал на переговорах: «я здесь главный, и вы сейчас это поймёте».

— Ты хоть представляешь, что ты натворила?! Там Севцов! Маликов! Громов! Люди, от которых зависит мой проект! Наш проект, Аня! Наше будущее! И ты выходишь с микрофоном и несёшь какой-то бред про любовниц?!

— Бред? — переспрашиваю тихо.

— Бред! Чушь! Закатила истерику на пустом месте! У тебя поехала крыша?

— То есть Лика — это пустое место?

Он осекается. На секунду в его глазах мелькает что-то — не раскаяние, нет. Расчёт. Я вижу, как за этими карими глазами, в которые я когда-то влюбилась, бешено вращаются шестерёнки. Он выбирает стратегию.

— Аня, — голос вдруг становится мягким, почти ласковым. Он делает шаг ко мне, протягивает руку. — Аня, послушай. Ну да, я встречался с девушкой. Это… ерунда. Глупость. Она ничего не значит. Ты же знаешь, какой у меня стресс. Мне нужна была разрядка. Это не имеет никакого отношения к нам с тобой. К нашей семье. Я тебя люблю!

Ах, вот как. Значит, сначала — ярость. Потом — мольба. Классика.

— Ты купил Милене квартиру, чтобы она молчала. Зачем? Готовил к тому, чтобы она встала на твою сторону во время развода? — рассуждаю вслух. Голос почему-то совсем чужой. Ровный, как линия на кардиомониторе.

Саша морщится.

— Что ты несёшь? Квартира — это инвестиция в будущее дочери. При чём тут…

— Она знала, Саша. Наша дочь знала о Лике и молчала. Наш сын тоже знает?

— Не выдумывай!

— Я слышала разговор. Своими ушами. Лика и Милена. В кинозале. Хочешь, процитирую?

Он замолкает. Стоит, сжав кулаки, и я вижу, как на его виске пульсирует вена. Толстая, синяя. Раньше я гладила этот висок, когда у него болела голова. Клала его голову себе на колени и водила пальцами по волосам, пока он не засыпал. Когда это было? Лет пять назад? Семь?

— Ладно, — наконец говорит он другим голосом. Жёстким, деловым. Переговорщик, который понял, что мягкая тактика не работает. — Ладно, Анна. Хочешь правду? Пожалуйста. Да. Лика есть. Да, дети знают, но совсем не из-за того, что я собирался с тобой разводиться. Я просто хотел их, а потом и тебя подготовить к… — он осекается и бормочет ругательство. Не знает, мерзавец, как безобидно произнести словосочетание «легализовать любовницу». Не находит варианта и переходит к другой тактике: — Но это МОЯ семья, МОЙ дом и МОИ деньги. Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее, а теперь устроила цирк перед людьми, от которых зависит наша жизнь!

«Наша жизнь». Надо же, какой выбор слов.

— Ты сдохнешь в канаве через месяц, — добавляет он тихо, с расстановкой.

И это звучит страшнее, чем крик. Потому что он не угрожает. Он констатирует. Он правда в это верит.

И вот тут — на этих словах — что-то внутри меня ломается. Не решимость. Решимость на месте, она как стержень. Ломается что-то другое. Стена. Плотина. Двадцать четыре года молчания, терпения, улыбок и «всё хорошо, Саш, я справлюсь».

Глаза обжигает. Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он видел. Не заслужил.

Смаргиваю слёзы. Раз. Два. Три.

— Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. Чёрт. — У меня нет ни квартиры, ни машины, ни работы. Но знаешь, чего у меня ещё нет? — я защёлкиваю чемодан, и этот щелчок звучит неожиданно громко, как выстрел. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту.

Саша открывает рот — и закрывает. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить.

Я беру чемодан и выхожу, оттолкнув мужа с прохода.