Глава 7

Близость Рагнара — это яд. Обжигает даже сквозь ледяную корку ненависти, которой я успела покрыться. Запах его кожи, его ярости, бьет по нервам, пробуждая то, что должно было умереть еще в зале Совета.

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я, и это звучит одновременно как молитва и проклятие.

Мое тело помнит его. Предательская, жалкая память плоти, которая отзывается на жар драконьей сущности.

— Твоя ненависть — пыль, — голос генерала слишком напряжен, слишком резок.

Он не дает мне опомниться. Рука, твердая как сталь, обвивает мою талию, отрывая от спасительной прохлады камня. Он тащит меня обратно по темным, сырым коридорам. Не как жену, даже не как пленницу. Как вещь.

Каждый шаг для меня унижение. Я упираюсь, но мои усилия не более чем трепыхание пойманной птицы. Он неизмеримо сильнее.

Мы возвращаемся в его покои. В ту самую спальню, где когда-то рождалась наша любовь, а теперь должна умереть моя гордость.

Воздух здесь пахнет им, ароматом, который раньше обещал безопасность и страсть, а теперь душит, как петля.

Кровать, наше ложе, где его тело научило мое языку огня, где я засыпала в его объятиях, уверенная в завтрашнем дне… теперь она кажется мне эшафотом, сценой для моего последнего унижения.

Он швыряет меня на нее, и я отскакиваю от мягких перин, как от раскаленных углей.

— Думала, я не узнаю? — рычит Рагнар, нависая надо мной. — Думала, твоя сентиментальная старая фрейлина и ее жалкая записка смогут обвести меня вокруг пальца? О твоем извозчике Йорне у «Пьяного грифона» мне доложили еще час назад.

Его слова выбивают воздух из легких. Он знает. Знает обо всем.

— Не трогай их, — шепчу я. — Это была моя идея.

— Конечно, твоя, — кривит он рот в усмешке, лишенной тепла. — Но они заплатят за свою глупость.

Мое сердце сжимается от ледяного ужаса за судьбу тех, кто пытался мне помочь.

Рагнар продолжает давить:

— И куда ты собиралась бежать, Айлин? В то северное поместье, последний жалкий осколок, что остался от твоего рода? Земли твоих родителей давно поглощены короной. Они принадлежат Империи. Мне! Тебе некуда идти. У тебя ничего нет!

— Ты смеешь говорить о моем роде? — взрываюсь я, и мой голос звенит от ярости. — Ты, слуга трона, который сожрал мое наследие и оставил меня ни с чем? Ты такой же стервятник, Рагнар, клюющий кости павших!

У Рагнара вырывается струйка пара из носа.

— Ты… ты заплатишь за свою гордыню.

Он достает из-за пояса что-то, что тускло блестит в свете свечей. Искусное плетение из темного металла, похожее на изящное украшение. Но я знаю, что это.

Ошейник «Отринутой». Клеймо.

Снять его может только тот, кто надел.

— Нет… — я отползаю к изножью кровати, но бежать некуда.

Он подходит, и его пальцы касаются моей шеи. Холодные, как у мертвеца. Я вздрагиваю всем телом, и он на мгновение замирает, его взгляд прикован к пульсирующей жилке у меня на горле.

Кажется, его лицо на миг искажается борьбой, которую я не в силах понять, но это наваждение длится лишь секунду.

Одним резким, безжалостным движением он защелкивает артефакт. Металл холодит кожу, ощущается чужеродным, омерзительным. Это клеймо, видимое всем. Знак того, что я больше не принадлежу ему, но все еще являюсь его собственностью.

— Защита, — цедит он, глядя, как я дергаюсь от бессильной ярости. — Это не просто наказание. Это напоминание. Тебе. И всем, кто посмеет на тебя взглянуть. Напоминание о том, кому ты принадлежишь. Твое тело, твое упрямство, твоя ненависть… всё это мое. И я не потерплю никого рядом с тобой.

— Ты тиран! Ты наслаждаешься этим, не так ли? Моим унижением! — выкрикиваю я, и голос срывается.

— Я наслаждаюсь порядком, Айлин. А ты его нарушила, — его голос становится ледяным. — Твой побег — это позор для меня. Для всего рода Аматерас. Ты думала о последствиях? О том, что скажут в Совете? Что генерал-дракон не способен удержать даже одну женщину?

— А ты думал о последствиях, когда завел себе шлюху? Когда позволил ей носить твоего бастарда? Когда стоял и смотрел, как меня называют предательницей⁈

— Тебе некуда идти. Ты — моя. И из-за твоего упрямства, из-за твоего жалкого побега ритуал придется ускорить. Все произойдет завтра.

Завтра⁈

Слово падает в тишину комнаты, как камень в бездонный колодец. У меня нет времени. Нет больше надежды.

— Готовься молиться, Айлин, — его голос становится тише, но от этого еще страшнее.

Он разворачивается, чтобы уйти. Я смотрю в его широкую, могучую спину и понимаю, что это конец. Все кончено.

Но вдруг он останавливается у самой двери. Не оборачиваясь, он произносит слова, которые не вяжутся ни с его яростью, ни с его жестокостью.

— Доверься мне. В последний раз.

Его шепот так тих, что похож на бред. Насмешку. Еще одну пытку.

Я смотрю на свое отражение в темном оконном стекле. На женщину с клеймом на шее. На ее глаза, в которых больше нет слез.

Слезы высохли. Внутри остался только выжженный, звенящий холод.

Я больше не буду плакать. Никогда.

Пусть делает, что хочет. Пусть выжигает метку, пусть унижает. Он не сломает меня. Неужели он думает, что после всего, что он сделал, я поверю его словам? Ложь. Всегда была только ложь.

Он уходит, оставляя меня задыхаться от бессилия и ярости, которые медленно переплавляются во что-то иное. В сталь.