Глава 13. Она

Муж молчит, продолжает меня буравить тяжелым взглядом с непонятным выражением. Стоять рядом с ним физически невыносимо, мы слишком близко. В памяти живы воспоминания о том, как хорошо нам было вдвоем в последний раз. Теперь эти воспоминания отдают болью в каждой клеточке тела.

Хочу поскорее забыть, но вряд ли получится так быстро, как мне хотелось бы. Я не уверена вообще, что скоро приду в себя. Мы столько лет вместе…

Столько осознанных лет, всю мою бесшабашную молодость, все взросление и всю свою взрослую жизнь я провела с ним.

Рука об руку…

— Брак — это ведь не только радости, Надя, — глухо произносит Вячеслав.

Лучше бы он этого не говорил!

Хватило же наглости упрекнуть меня якобы в том, что я не желаю быть рядом и поддерживать его в трудную минуту!

— Проваливай, Слава. Просто. Проваливай. Уходи.

— То есть твой окончательный ответ «нет»?

Муж задает вопрос таким тоном, как будто здесь еще нужно что-то уточнять!

Все и так понятно.

— Есть только один вариант, Слава.

— Значит, нас ждет развод.

— Именно так. И ты немедленно собираешь все свои вещи.

— Жаль.

Это последнее, что он сказал перед тем, как развернуться и пойти наверх.

Я смотрела, как он поднимался, и мне хотелось, чтобы он шел, повесив голову и округлив плечи. Хотелось, чтобы он ссутулился и горевал, но… это же Вячеслав! Он никогда не склоняет голову и все грязные удары, все сложности принимает мужественно, с твердым, ясным взглядом, горделиво держа осанку.

Когда-то я в это влюбилась и гордилась, что у меня такой сильный, волевой и непоколебимый мужчина. Но сейчас я возненавидела Вячеслава за эту стойкость и умение держать удар.

Хотя бы сейчас… Мог бы показать, что наш брак для него значил так же много, как для меня?

Хотя бы на миг дай понять, как сильно ты сожалеешь и раскаиваешься!

Но нет…

Ничего.

Вячеслав поднимается молча, и его широкая, идеально выпрямленная спина выглядит как издевка.

Как он сказал, на коленях просить прощения не станет, а я бы хотела, чтобы он умолял! Он обязан был умолять о прощении, раскаиваться и посыпать голову пеплом отчаяния.

Конечно, это бы ничего кардинально не изменило.

Такую подлость и предательство пережить очень сложно и невозможно забыть из-за одного искреннего умоляющего извинения!

Я хотя бы знала, что он… раскаивается!

Но мне было отказано даже в такой маленькой милости.

Может быть, я всегда видела в муже то, чего нет на самом деле? Он был равнодушным и холодным, а я, дурочка влюбленная, считала, что он просто суровый мужик, который вот эти телячьи нежности и откровения принимает со снисхождением лишь потому, что лаской его одаривала я.

Еще одна разбитая иллюзия?

Которая по счету? Я запуталась…

***

— Я все.

Антон, громыхая чемоданом, с большим рюкзаком за плечами, спускается по лестнице.

Сын задерживается на последней ступеньке и с вызовом смотрит мне прямо в глаза.

— Ты же не хочешь сказать, будто я виновата в том, что твоя девушка оказалась дешевкой?

Антон гневно раздувает ноздри и скрипит зубами.

— Даже сейчас… — хрипит он. — Почему ты просто не помолчишь? Мне паршиво, ясно?! — повышает на меня голос. — Паршиво здесь находиться!

И потом, очевидно, в каком-то истеричном всплеске, сын заявляет:

— Ты меня не остановишь! Даже не пытайся…

— К кому поедешь?

— Не твое дело!

Сын переводит взгляд вверх, на лестницу, там появился силуэт Вячеслава.

— И не твое дело, тем более! — говорит он с обидой. — Считайте, что меня больше не существует!

— Сложно будет об этом забыть, когда вчера мне любезно сообщили, что колледж решил индексировать стоимость обучения. То бишь, поднять ценник, — невероятно спокойно заявляет Вячеслав, сложив руки под грудью.

Лицо сына ползет алыми пятнами, он сжимает челюсти и бросает на нас взгляды по очереди.

Яростные, полные злого бессилья.

Он бесится, потому что ничего не может поделать в той ситуации, в которой оказался.

Мне знакомо это чувство. Меня душит теми же эмоциями.

Наверное, в сыне гораздо больше от моего характера, чем я могла себе представить…

— Не плати за меня! — бросает с вызовом Антон. — Я бросаю учебу! На следующий год не пойду учиться.

— И чем же ты будешь заниматься? На какие деньги жить собираешься?

— Я сам о себе позабочусь, у меня есть работа.

Какая-то часть меня, очевидно подлая и темная, хотела сыну в этот момент сказать: раз ты такой большой и умненький, да самостоятельный вымахал, оставь-как ты, сыночек, ноутбук, приставку и камеру с оборудованием… Оставь и иди в самостоятельную жизнь!

Но я подавила в себе эту скользкую жабу, напомнив о том, что Антон говорит гадости и мерзко ведет себя не со зла, а потому что ему больно, очень-очень больно.

Громко хлопает дверь.

Вдоль всего позвоночника проносится табун холодных мурашек.

И ведь даже не простился.

Иногда дети ранят сильнее, чем предавшие мужья… Хотя я не имею права требовать благодарности. Благодарность — это не то, что нужно требовать, она должна исходить исключительно от чистого сердца и без давления извне…

***

Я даже не знаю, ждали ли сестрички Лера и Луиза за воротами Антона или его отца? Кинулись навстречу или стыдливо отвели взгляд в сторону.

Я и хотела бы видеть, как Антон повел себя с Лерой после того, как узнал правду, и… не хотела бы ничего знать, слишком непросто это все.

Надеюсь лишь, что сыну хватит выдержки не связываться с этой мерзкой Лерой, но запретить я ему не могу, не имею права!

Ничего не выйдет!

Ведь сын может поступить мне назло… Навредит себе, но свято будет верить, что действует, задевая меня.

— Папа собирает вещи. Он навсегда уходит?

Тихий, едва слышный голос Ани доносится до меня словно шепот ветерка. Я заставляю себя обернуться и кое-как натягиваю улыбку.

Хочется похлопать себя по щекам: очнись, у меня же есть дочери! Есть, ради кого жить, стремиться и не опускать руки.

— Да, папа теперь будет жить отдельно.

— А где? — интересуется Аня. — Он будет приглашать нас в гости? Мы сможем к нему приходить?

— Я не знаю…

— Тогда папа будет приходить к нам сюда?

— Нет! — отвечаю слишком резко.

Аня отшатывается со слезами на глазах. Таня и Аня очень похожи, но Аня, младшенькая, сильно привязана к отцу.

— Мы еще ничего не решили, милая, — стараюсь смягчить неприятные последствия, пытаюсь говорить мягко.

Но на лице дочери застывает такое странное выражение, как будто она меня не слышит, ничего не слышит из того, что я пытаюсь до нее донести!

Постояв еще немного на месте, Аня вдруг говорит:

— Я хочу жить с папой. Можно я пойду?

Думала, уход сына из дома в неизвестном направлении — последнее из потрясений на сегодня, но вопрос дочери буквально выбивает у меня землю из-под ног.

— Не понимаю. Ань… Ты…

— Я хочу жить с папой, — повторяет она.