Глава 30

Яна

Густой краской стыда я заливаюсь с ног до головы. Я фактически тону в ней, перемешанной со слезами. Признаться ему в этом низменном поступке, равносильно острию ножа, воткнутому в сердце.

Мое признание остается висеть в воздухе, который я не могу вдохнуть.

У меня дрожит все тело, горло распухает и мутится перед глазами.

Между нами молчание и больше ничего.

А я все жду… жду, что он ударит побольней своими словами, презрением. Мысленно умоляю о самом худшем, что мужчина может мне сказать.

– Значит, изменила? – переспрашивает Данил, явно не в самом деле ожидая ответа, скорее потому что люди так делают по привычке. – И ты думаешь, я не догадывался об этом?

Вот сейчас я и провалилась в ад. Сейчас все мои мысли и опасения, на которых основывался мой побег, получили доказательство.

Он бы простил и измену и остался бы со мной в том самом горе, в котором мы клялись в день нашей свадьбы, и на которое я сознательно не стала их обоих обрекать.

Вот он мужчина, вот он человек, которого я потеряла из-за своей глупости.

Лучший мужчина на свете, ненавидящий и презирающий меня.

– Думаешь, я не анализировал твою отстраненность, потом внезапную попытку быть хорошей женой и матерью? Яна, ты только думаешь, что ты была не читаема и не понимаема мной. Я до хрена всего опустил и не предъявил счет. Потому что я любил… Но все это в прошлом. На этот раз я не допущу прошлых ошибок.

– Почему ты не сказал? Почему…

– Сказать о твоей измене первому? Ты в своем уме? Помимо того унижения, что уже было, пока я пытался семью сохранять, добавить еще и это? Почему же тебе не хватило смелости признаться? Почему, Яна? Почему ты выбрала самый легкий путь?

Легкий путь…

Он и понятия не имеет, каким в итоге стал мой путь.

– Потому что я не была тебя достойна с самого начала. И только в твоих глазах я видела, что я могу быть важна и любима. Увидеть в них презрение и осуждение? Нет… я не была готова к этому.

– И в итоге стало проще бросить меня и дочь? – он горько усмехается, пока я стираю слезы с лица. – Ты пропитана эгоизмом. И ведь не только ко мне. К своей матери тоже. Ты постоянно тыкала ее в ошибки, но то, что сделала ты со всеми нами и продолжаешь делать, это не идет ни в какое сравнение.

– Даже если ты видел меня как на ладони, ты и понятия не имеешь, через что я прошла и продолжаю проходить.

Слова сорвались с губ злостным тоном.

– Ну так поведай, Яна. Ты пришла открыться, поговорить, видимо, в ожидании прощения. Могу сразу тебе сказать, что оно тебе не светит. Не потому, что измена была… Просто нет оправдания ни единому твоему поступку. Я тебе говорил еще тогда, что я и ты, это отдельные отношения. Бросаешь дочь, ставишь точку. Ты поставила ее.

– Но это не значит, что мне было просто.

– Я не знаю. Достаточно вспомнить твое лицо. Я не видел в нем вины, хоть триумфа не было тоже. Думаешь это все важно спустя восемь лет? Твоя дочь выросла без тебя. Она знает то, что знает, а ты придешь со своим раскаянием и сломаешь ее.

– Я не хочу ее ломать, – настаиваю на своем.

– Правда? То есть ты придешь и скажешь: «Привет. Я твоя мать. И несмотря на то что я тебя бросила, я тебя любила. А теперь мне нужно уезжать».

– Прекрати, – кричу на него. – Хватит.

– Это ты прекрати, Яна, – уставшим голосом отвечает. – У Ириски скоро день рождения. Я планировал сделать праздник. Черт возьми, ты даже помолвку мне сорвала своим появлением.

Мой взгляд устремляется к мужчине.

Данил трет ладонями лицо, и когда опускает их, смотрит на меня.

– Я не могу пойти на это, Яна. Не мои обиды на тебя идут впереди. Я думаю о своей дочери.

– Ты не можешь… ты не…

– Могу. Я могу это сделать. Ей всего восемь. Дай ребенку немного подрасти, потом приходи. Господи, она слишком мала, Яна, – его голос повышается с каждым словом, как и мое дыхание, которое учащается.

– Подрасти… – смеюсь, потому что у меня уже нет контроля над чувствами. – Время… Проклятое время, Даниил. У меня его нет, – отрезаю жестко. – У меня нет, этого чертового времени. Нет, – развожу руками.

Он смотрит, не понимая ничего.

– О чем ты?

– Думаешь, что знаешь как я жила, как мне было плевать на всех. Смотришь осуждающе на мой внешний вид и испытываешь неприязнь, – рукавом олимпийки стираю слезы. – Будто сама я не смотрела в зеркало. Я ненавижу ту, что вижу в нем каждый день. И я не жила в раю. Я сама себе ад обеспечила. Намеренно.

Он сканирует мою внешность, но молчит. Выжидая слова, которые, наконец, поставят точку.

– Всему и всегда есть объяснение, ты прав. Моим поступкам тоже. Я больна. И я умираю. Поэтому у меня нет проклятого времени, о котором ты меня просишь. Я просто хочу, – слезы переходят в стадию рыдания, – увидеть свою дочь и сказать ей, что я любила ее. А ушла лишь потому, что пыталась защитить от той жизни, на которую не имела права вас обоих обрекать. Вот почему я здесь сейчас, спустя годы.

Когда поток моих слов сходит на нет, он все еще молча сидит в своем кресле и смотрит на меня, скорее всего, не веря в то, что я сказала.

– И я не хотела тебе этого говорить. Я не козыряю своей смертью перед тобой. Ты хотел ответов. Я тебе их даю. Пусть так поздно, но… Я, как известно, не горжусь здравомыслием и своевременными решениями. И жалости я тоже не прошу. Ей тут не место, потому что я виновата во всем сама.

Он в очередной раз переводит дыхание и встает со своего места, расхаживая со стороны в сторону.

А когда останавливается, то от его взгляда становится не по себе.

– Так в этом была причина? Ты решила, что я откажусь от тебя из-за болезни? Ты в своем уме?

– Поверь… я знаю, о чем говорю.

– Что это за болезнь, Яна? – теперь его голос стал опасливым, но правда должна прозвучать сейчас.

Я сглатываю, дрожа всем телом тяжелый ком и отвечаю.

– Я заразилась ВИЧ.