12. Ловля на Тариласа

Велеос скрылся за поворотом, и тишина снова поглотила коридор. Я осторожно выглянула из-за колонны, посмотрела на закрытую дверь лаборатории и почувствовала, как внутри растёт страх — холодный, липкий, пугающий. Внутренняя драконица шептала, и её голос был полон ужаса: «Что он с нами сделал?.. Что маг с нами сделал?»

Я не знала. Но одно было ясно — Айвер что-то скрывает. Что-то важное. Что-то, что касается меня. Или Ринон. Или… нас обеих. Я медленно развернулась и тихо пошла обратно по коридору, стараясь не издавать ни звука. Мои мысли крутились, одна страшнее другой. “Не могу сказать.” Почему он не может сказать? Почему не хочет? Что он знает? “Ты играешь с огнём, маг. Если Олмар узнает…” Узнает что? Что Айвер сделал что-то, что может разгневать Олмара? Что-то запретное? Опасное? Я вернулась в свои покои, тихо закрыла дверь за собой, прошла к кровати и села на край, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. Айвер знает. Велеос подозревает. А я… я в центре чего-то, чего не понимаю. Внутренняя драконица прошептала тихо, почти испуганно: «Мы в опасности. Настоящей опасности. Потому что если Айвер что-то сделал… если он вмешался в нашу жизнь… то что он может сделать ещё?» Я не знала ответа. Я легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и лежала, глядя в темноту, чувствуя, как страх сжимает моё горло, мешает дышать. Что со мной произошло? Куда делась настоящая Ринон? Жива ли она вообще? Ответов не было. Только вопросы. Один страшнее другого. Утро началось с тяжёлого, липкого ощущения бессонной ночи — глаза слипались, голова гудела, и в зеркале на меня смотрела бледная, измученная девушка с тёмными кругами под глазами. Я умылась холодной водой, пытаясь прогнать остатки усталости и страха, надела простое платье — тёмно-синее, без лишних украшений, — собрала волосы в строгий узел и посмотрела на своё отражение ещё раз. Хватит прятаться. Нужны ответы. Сейчас. Внутренняя драконица ворчала беспокойно: «Идти к Айверу? Серьёзно? После того, что мы слышали?» Да. Именно поэтому. Потому что я устала жить в неопределённости, в страхе, в этой бесконечной неизвестности, которая медленно сводила меня с ума. Айвер знает. И он ответит. Так или иначе. Я вышла из своих покоев, прошла по коридорам замка — мимо слуг, которые почтительно кланялись, мимо стражников, которые пропустили меня без вопросов, — и направилась к башне мага, той самой, где находилась лаборатория Айвера. Башня была высокой, узкой, с винтовой лестницей, и я поднималась медленно, чувствуя, как с каждой ступенькой растёт напряжение внутри. Что я ему скажу? Как спрошу? Прямо в лоб? Или осторожно, намёками? Внутренняя драконица прошептала с мрачной иронией: «Он маг. Он всё равно всё поймёт.» Да. Поймёт. Я дошла до двери лаборатории, остановилась, сделала глубокий вдох и постучала. — Войдите, — донёсся спокойный, низкий голос Айвера. Я толкнула дверь и вошла. Лаборатория встретила меня привычным запахом трав, дыма и чего-то тонкого, почти неуловимого — магии, наверное. Полки, заставленные книгами, склянками, свёртками с непонятными ингредиентами. Стол, заваленный бумагами, колбами, странными инструментами. И Айвер — он сидел у окна, залитый утренним светом, в простой льняной рубашке, с книгой в руках, и выглядел так спокойно, так сосредоточенно, словно ничего не произошло.

Он поднял голову, встретил мой взгляд, и на его лице промелькнуло что-то — удивление? настороженность? — но он быстро скрыл это за привычной маской вежливого интереса. — Ринон, — произнёс он тихо, закрывая книгу и откладывая её в сторону. — Не ожидал тебя так рано. Значит, вообще ожидал? Я вошла, закрыла дверь за собой и встала напротив него, скрестив руки на груди. Моё сердце колотилось так сильно, что я боялась, что он услышит, но я заставила себя говорить спокойно, твёрдо, не выдавая волнения: — Скажи, эксперименты с магией сознания — это и эксперименты с душами, Айвер? Тишина. Долгая, тяжёлая, гнетущая. Айвер замер. Его лицо не изменилось, но я видела, как что-то сжалось в его глазах, как на мгновение промелькнула тревога, почти паника, которую он быстро подавил. Он медленно встал, отвернулся к окну, и его спина была напряжённой, почти жёсткой. — Не могу сказать, — произнёс он тихо, и его голос был лишён эмоций, холоден, отстранён. Я почувствовала, как внутри вспыхивает ярость — горячая, острая, почти обжигающая. «Не могу сказать»? Снова? Как ночью с Велеосом? Что это, заученная фраза? Я шагнула ближе, обошла его, встала так, чтобы он был вынужден смотреть на меня, и повторила, уже резче, жёстче: — Не можешь? Или боишься? Айвер молчал. Его челюсть была сжата, губы поджаты, и я видела, как он борется с собой, пытается найти слова, но не находит. А внутри меня что-то сломалось. Потому что я поняла — он знает. Он точно знает. И он молчит. Скрывает. Лжёт. Я почувствовала, как ярость смешивается со страхом, как они сплетаются в клубок, сдавливая горло, мешая дышать, и выдохнула почти криком: — Ты использовал меня? Айвер дёрнулся, резко повернулся ко мне, и его глаза вспыхнули — не холодом, а чем-то другим, почти отчаянным: — Нет! Он шагнул ближе, схватил меня за плечи, и его хватка была крепкой, почти болезненной, но не жёсткой — скорее отчаянной, словно он пытался удержать меня, не дать мне уйти, не дать мне поверить в то, что я только что сказала. — Я никогда не использовал тебя, — произнёс он, и его голос дрожал, в нём была боль, почти мольба. — Я помог. Но… объяснить сейчас — значит подставить нас обоих. Он смотрел на меня, и в его глазах была такая искренность, такая отчаянная честность, что я замерла, не в силах ни пошевелиться, ни произнести ни слова. — Доверься мне, — прошептал он тихо, и его пальцы слегка сжали мои плечи, не причиняя боли, но требуя внимания. — Пожалуйста. Я смотрела в его глаза — серые, почти стальные в утреннем свете, но в них была такая глубина, такая сложная смесь эмоций, что я не могла отвести взгляд. Страх, вина, решимость, отчаяние — всё это было там, и я чувствовала, как внутри меня бушует буря эмоций, одна противоречивее другой. Верить? Или бежать? Доверять ему? Или считать его врагом? Внутренняя драконица прошептала тихо, неуверенно, и в её голосе не было обычной саркастичности — только растерянность: «Он… он не лжёт. Я чувствую. Но что он скрывает?» Я не знала. Не понимала. Но что-то внутри меня — что-то глубокое, почти инстинктивное — говорило мне, что он говорит правду. Что он действительно не использовал меня. Что он… помог. Но как? И зачем?

Мы стояли так — близко, слишком близко, его руки на моих плечах, мой взгляд прикован к его лицу, — и между нами будто повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом. Я чувствовала тепло его ладоней сквозь ткань платья, слышала его дыхание — неровное, прерывистое, — и внезапно осознала, что моё собственное дыхание стало таким же. Что происходит? Айвер не отпускал меня, но его хватка смягчилась, стала почти нежной. Он смотрел на меня так, словно видел насквозь, словно понимал каждую мою мысль, каждое сомнение, каждый страх, и в его взгляде было что-то, что заставляло моё сердце биться быстрее, чаще. А потом я поняла, что не могу больше сопротивляться. Притяжение. Это чёртово притяжение, которое я чувствовала с самого начала. Эх, Тамара, размякла, привыкла, что красавица. Я не думала. Просто действовала. Потянулась к нему — и поцеловала. Его губы были тёплыми, мягкими, и от этого прикосновения в голове будто взорвались фейерверки. Он замер на мгновение, словно не веря в то, что происходит, а потом ответил на поцелуй — осторожно, нежно, но с такой страстью, что у меня закружилась голова. Его руки скользнули с моих плеч на спину, притянули меня ближе, и я почувствовала, как весь мир вокруг перестал существовать — осталось только это: его губы, его тепло, его дыхание, смешанное с моим. Внутренняя драконица прошептала слабо, почти потерянно: «Мы… мы целуем мага. Того самого мага, который что-то скрывает. Это безумие.» Да. Безумие. Полное, абсолютное безумие. Но я не могла остановиться. Поцелуй становился всё глубже, страстнее, и я чувствовала, как Айвер прижимает меня к себе крепче, словно боится отпустить, словно боится, что я исчезну, если ослабит хватку. Его пальцы скользнули по моей спине, запутались в волосах, и я почувствовала, как по телу пробегает дрожь — не от холода, а от чего-то другого, тёплого, почти обжигающего. Это… это слишком. Я оторвалась от него, отступила на шаг, тяжело дыша, и посмотрела в его глаза. Айвер стоял, тоже тяжело дыша, его лицо было напряжённым, в глазах — смесь желания, растерянности и чего-то ещё, чего я не могла понять. Мы молчали. Долго. Слишком долго. Потом Айвер произнёс тихо, хрипло: — Ринон… я… Он замолчал, не зная, что сказать, и я почувствовала, как внутри что-то сжимается от боли. Я сделала ещё шаг назад, обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и прошептала: — Я не знаю, верить тебе или нет, Айвер. Но… я чувствую, что ты не лжёшь. По крайней мере, не полностью. Он кивнул медленно, его взгляд был полон боли: — Я не могу объяснить сейчас. Но… когда придёт время — я скажу. Обещаю. Я хотела спросить: “Когда придёт время? Когда это будет? Через неделю? Через месяц? Никогда?” Но не спросила. Потому что поняла — он сам не знает ответа. Я развернулась, пошла к двери, но на пороге остановилась, оглянулась через плечо и сказала тихо: — Я буду ждать, Айвер. Но не вечно. И вышла.

Я шла по коридору, чувствуя, как внутри всё дрожит — от страха, от ярости, от этого безумного поцелуя, который перевернул всё с ног на голову. Мои губы всё ещё горели от прикосновения его губ, моё сердце колотилось так сильно, что я боялась, что сейчас лопну от переизбытка эмоций. Что я наделала? Почему я его поцеловала? Почему я вообще пошла к нему?

Внутренняя драконица пробормотала растерянно: «Потому что мы не можем ему не доверять. Потому что он… он единственный, кто знает правду. И потому что… он нам нравится.» Нравится. Да. Нравится. И это пугало меня больше всего. Потому что я не могу доверять никому в этом замке. А Айвер… он маг. Он экспериментирует с сознанием. С душами, может быть. Он что-то со мной сделал. Или с Ринон. Или с нами обеими. Но почему тогда его поцелуй был таким искренним? Почему в его глазах была боль, а не холодный расчёт? Тамара Викторовна, вас снесло? Интересно, это вот и есть бабочки в животе? Потому что с Олмаром не было ничего подобного. Вечером я сидела в своих покоях, размышляя над всей творившейся вокруг меня и внутри меня чехардой. Погрузилась во внутреннюю Нарнию полностью. Дрогнула от стука в дверь — тихого, осторожного, почти неслышного. Сердце ёкнуло, и я мгновенно села на кровати, напрягшись. Кто это, посреди ночи? Внутренняя драконица встрепенулась, настороженно прошептала: «Опасность?» Я не знала, но инстинкт подсказывал — что-то не так. Я встала, накинула халат, босиком прошла к двери и тихо спросила: — Кто там? — Госпожа… это я, Нира, — донёсся взволнованный шёпот служанки. Я открыла дверь. Нира стояла на пороге, бледная, с растрёпанными волосами, глаза широко распахнуты от страха. Она дрожала — то ли от холода, то ли от нервов. — Что случилось? — спросила я тихо, пропуская её внутрь и закрывая дверь. Нира обернулась, прижала руки к груди, и её голос был почти неслышным, полным паники: — Госпожа! Тарилас… он что-то планирует. Я слышала, как он говорил со своим слугой. Что-то про побег. И изумруды. Я замерла. Холод прошёл по спине, и внутри всё сжалось. Побег? Изумруды? Внутренняя драконица зарычала: «Этот мерзавец решил украсть сокровища клана?!» Я шагнула ближе к Нире, схватила её за плечи, заставила посмотреть мне в глаза: — Когда? Нира вздрогнула, но ответила сразу: — Сегодня. Поздней ночью. Он должен встретиться с кем-то у восточных ворот. Что бы я без нее делала? Надо девушки премию выписать. Или как там это называется. Мысли неслись со скоростью молнии. Побег, изумруды, восточные ворота, встреча с кем-то. Я схватила тёмное платье — простое, без украшений, удобное для быстрого движения, — сбросила халат и натянула его на себя. Потом плащ с капюшоном, тёмный, почти чёрный, идеально подходящий для ночи. Внутренняя драконица настороженно прошептала: «Ловушка?» Я замерла на мгновение, обдумывая. Это могла быть ловушка. Нира могла лгать, или её использовали, или… или это правда, и Тарилас действительно решил сбежать, прихватив с собой сокровища клана. Я застегнула плащ, накинула капюшон и хмуро пробормотала вслух: — Или побег. Узнаем. Нира стояла у двери, дрожа, и смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Я подошла к ней, положила руку на её плечо и тихо сказала: — Спасибо, что предупредила. Ступай к себе. И никому ни слова. Она кивнула, быстро выскользнула за дверь, и я осталась одна. Мне нужен Олмар.

Я почти бежала по коридорам замка, стараясь не производить шума. Босые ноги мягко ступали по холодному камню, плащ развевался за спиной, и я чувствовала, как внутри нарастает напряжение — острое, почти болезненное. Если Тарилас действительно планирует побег, если он украл изумруды клана, это не просто предательство. Это катастрофа. Внутренняя драконица прорычала мрачно: «Если он украл сокровища, Олмар его казнит. И правильно сделает.» Я добралась до покоев Олмара, остановилась у двери, сделала глубокий вдох и постучала. Сначала тихо, потом громче. — Олмар! — позвала я негромко, но настойчиво. Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился Олмар — взъерошенный, в одной рубашке, явно разбуженный, с мечом в руке. Он удивлённо уставился на меня: — Ринон? Что случилось? Я шагнула ближе, говоря быстро, сжато: — Тарилас планирует побег. С изумрудами. Сегодня ночью. Олмар нахмурился, и я видела, как он мгновенно стал собранным — сон слетел с его лица, сменившись холодной настороженностью: — Откуда ты знаешь? — Моя служанка подслушала, — ответила я коротко. Олмар смотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом резко кивнул, развернулся, схватил со стола меч в ножнах и пристегнул к поясу: — Соберу стражу. Поймаем его. Он вышел в коридор, и я пошла за ним.

Ночь была тёмной — луна скрылась за облаками, и всё вокруг казалось погружённым в густую чернильную тьму. Мы стояли в тени у восточных ворот замка — я, Олмар и пятеро стражников. Все молчали, замерев, словно хищники, притаившиеся перед прыжком. Я чувствовала, как сердце колотится в груди, как ладони вспотели от напряжения. Ждать было невыносимо. Придёт? Или это ложная тревога? Внутренняя драконица прошептала тихо: «Он придёт. Чувствую.» И она оказалась права. Из малого входа, который вёл в боковой двор, показалась фигура в плаще. Шла осторожно, оглядываясь, и несла мешок — тяжёлый, судя по тому, как напряжённо двигались плечи. Я узнала походку мгновенно. Тарилас. Внутренняя драконица прорычала: «Это он…» Я напряглась, готовая броситься вперёд, но Олмар удержал меня за плечо, мотнул головой: жди . Тарилас дошёл до середины двора, остановился, оглянулся. Потом послышался тихий свист — и из-за угла вышла вторая фигура. Женская. Изящная, в светлом плаще, с капюшоном, из-под которого выбивались пряди длинных светлых волос. Эльфийка. Тарилас шагнул к ней, протягивая мешок. Его голос был тихим, но я слышала каждое слово: — Здесь всё. Лучшие камни. Как договаривались. Эльфийка взяла мешок, присела на корточки, развязала верёвку и заглянула внутрь. Даже в темноте я видела, как что-то мягко блеснуло — изумруды. Это ж сколько они тырят? Уму непостижимо. Она кивнула, удовлетворённо: — Хорошо. Быстрее. Нас могут заметить. Тарилас нервно оглянулся через плечо, и его голос дрожал: — Я ухожу с тобой. Навсегда. Здесь мне больше нечего делать. Внутри меня что-то сжалось — не от боли, не от обиды, а от презрения. Чистого, ледяного презрения. Трус, предатель, он бежит с чужой женщиной, с украденными сокровищами клана.

Олмар сделал резкий жест рукой — окружить . Стражники бесшумно двинулись, окружая пару с двух сторон. Потом Олмар шагнул вперёд, выходя из тени, и его голос прогремел, громкий, жёсткий: — Стоять! Тарилас и эльфийка вздрогнули, развернулись. Лицо Тариласа побледнело так, что даже в темноте было видно. Эльфийка дёрнулась в сторону, пытаясь бежать, но два стражника уже стояли за ней, перекрывая путь. Она замерла, сжав мешок в руках, и я увидела, как её челюсть сжалась от злости. А Тарилас… он упал на колени. Буквально рухнул, как мешок с песком, и зарыдал — громко, истерично, жалко: — Я ничего не знал! Это она! Она заставила меня! Он ткнул дрожащим пальцем в эльфийку, и его лицо было перекошено от ужаса и отчаяния: — Клянусь! Я не хотел! Она сказала, что если я не помогу — убьёт! Я… я просто хотел спастись! Внутренняя драконица прорычала с презрением: «Лжец. Трусливый, жалкий лжец.» Да, я видела это, слышала в его голосе. Он врал, пытался спасти свою шкуру, сваливая всё на эту женщину.

Олмар шагнул к нему, схватил за ворот плаща, рывком поднял на ноги и притянул к себе так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Его голос был тихим, но в нём была такая ярость, что я почувствовала, как у меня по спине пробежала дрожь: — Ты украл изумруды клана. Ты пытался бежать. Олмар оттолкнул Тариласа так, что тот снова упал на колени, и приказал стражникам: — Забрать обоих. В подземелье. До утра разберёмся. Стражники схватили Тариласа и эльфийку. Тарилас продолжал всхлипывать, умоляя: — Я не виноват! Это она! Пожалуйста! Но его уже уволокли прочь. Эльфийка молчала, не сопротивлялась, только смотрела на меня — долгим, холодным взглядом, в котором было что-то странное. Не злоба, не страх, что-то другое. Сожаление? Или расчёт? Я не успела понять.

Олмар подошёл ко мне, тяжело вздохнул и положил руку мне на плечо: — Спасибо, что предупредила. Если бы не ты… он бы ушёл. С изумрудами. Я кивнула, но внутри не было облегчения. Только напряжение. Тяжёлое, гнетущее. Что-то не так, это слишком просто, слишком очевидно. Внутренняя драконица прошептала настороженно: «Ловушка. Мы попались в ловушку. Но чью?»