17. Там, где она совершает ритуалы

Я вздрагиваю, будто кто-то окатил меня ледяной водой: — Какая связь? Внутренняя драконица почти шепчет, словно боится произнести это вслух: — Сокровище? Я резко качаю головой, вскакиваю с подоконника, начинаю ходить по комнате: — Нет. Не может быть. Айвер не может быть моим сокровищем. Внутренняя драконица говорит мягко, но настойчиво: Тогда почему ты так боишься его потерять? Я замираю посреди комнаты. Этот вопрос повисает в воздухе, тяжёлый и неудобный. Почему? Потому что он спас меня? Потому что обманул, но с благими намерениями? Потому что когда он целовал меня, весь мир исчез, и остались только мы двое? Молчу, потому что ответ пугает. Пугает до дрожи в пальцах, до сбившегося дыхания. Сокровище. То самое, истинное, без которого дракон умирает.

Утром я иду к Велеосу. Он уже ждёт меня в той же библиотеке, где мы вчера изучали трактаты. Сидит за столом, погружённый в какую-то старую книгу, но когда я вхожу, сразу поднимает голову. Я молча протягиваю ему письма. Он берёт, начинает читать, и с каждой строчкой его лицо мрачнеет всё сильнее. — Это серьёзно, — произносит он наконец, откладывая бумаги. Я киваю: — Нужно показать Олмару. Велеос задумывается, постукивая пальцами по столешнице: — Может, сначала проверим, кто такая «П»? — Пиаторра? Велеос кивает: — Вероятно. Но нужны доказательства. Письма — это хорошо, но их можно счесть подделкой. Нужно что-то ещё. Я спрашиваю, чувствуя, как внутри разгорается решимость: — Как это получить? — У меня есть идея.

К вечеру, когда я возвращаюсь в свои покои после долгого разговора с Велеосом, меня встречает Элика. Она стоит у двери, бледная, со следами слёз на лице, дрожащая, словно осиновый лист. Шепчет, едва слышно: — Госпожа… Мать знает, что вы были в комнате Гарета. Я замираю, чувствуя, как внутри всё холодеет. Мирель знает. Значит, она будет действовать. Быстро. Спрашиваю холодно, сдерживая гнев: — Откуда? Элика дрожит, опускает глаза: — Я… я видела вас. Ночью. Я делаю шаг к ней, голос звучит жёстче: — И доложила матери? Элика всхлипывает, слёзы текут по щекам: — Она заставила! Я не хотела! Клянусь, я не хотела! Я делаю ещё один шаг вперёд, и когти начинают проступать на кончиках пальцев — непроизвольно, в ответ на злость и страх. Элика видит их, ахает и отступает к стене. — Выбирай, Элика. Сейчас, — говорю я тихо, но в голосе слышится угроза. Элика падает на колени, сцепив руки в мольбе: — Я помогу вам! Клянусь! Сделаю всё, что скажете! Я смотрю на неё долго, изучающе. Она рыдает, трясётся, выглядит абсолютно сломленной. Но можно ли ей доверять? Или это очередная ловушка? Наконец произношу жёстко: — Тогда докажи. Принеси мне переписку матери. С Гаретом. С Пиаторрой. Элика кивает, дрожа всем телом: — Я… попробую. Обещаю. Она поднимается, пятится к двери, не сводя с меня испуганного взгляда, и убегает. Я остаюсь стоять посреди комнаты, медленно убирая когти. Руки дрожат от напряжения. Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу, закрываю глаза. Мирель знает. Она будет действовать. Может быть, уже действует. Внутренняя драконица тихо: Мы справимся. Я открываю глаза, смотрю на своё отражение в потемневшем окне. Усталое лицо, тени под глазами, но в них всё ещё горит огонь. — Должны, — шепчу я. — Должны справиться. Утром я пошла к Олмару. Все же рискнула. Мне нужна была аудиенция — срочная, немедленная. Письма жгли под одеждой, как раскалённое железо, и я чувствовала, что каждая секунда промедления могла стоить Айверу жизни. Остановилась перед дверями кабинета главы клана. Стражник — высокий, широкоплечий, с лицом, высеченным из камня — преградил путь, скрестив руки на груди. Я сказала твёрдо, хотя внутри всё сжалось от тревоги: — Мне нужен Олмар. Немедленно. Стражник покачал головой, не меняя выражения лица: — Глава клана занят подготовкой. Я нахмурилась, делая шаг вперёд: — Подготовкой чего? Стражник помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить. Затем неохотно произнёс: —Скоро объявят дату казни мага. Мир на мгновение замер. Я побледнела, почувствовав, как холод растекается по венам: — Когда? Стражник ответил ровно, без эмоций: — Через три дня. Публично. На площади. Внутренняя драконица взвыла в панике: ТРИ ДНЯ!!! Всего три дня!!! Я схватила стражника за руку, не контролируя силу хватки, когти начали проступать на кончиках пальцев: — Мне НУЖНО к Олмару! СЕЙЧАС! Стражник вырвал руку, отступил на шаг, глядя на меня с опаской: — Госпожа, успокойтесь! Я показала когти полностью, голос сорвался на крик: — Я не успокоюсь! Пусти меня! Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Олмар — хмурый, усталый, с глубокими морщинами вокруг глаз. Он посмотрел сначала на стражника, потом на меня: — Что за шум? Я сделала шаг к нему, пытаясь собрать осколки самообладания: — Олмар. Мне нужно поговорить с тобой. Срочно. Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул: — Хорошо. Входи.

Я вошла в кабинет. Закрыла дверь за собой, прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно во всём замке. Олмар сел за массивный стол, заваленный бумагами, свитками, картами. Сказал спокойно, но в голосе чувствовалась сталь: — Говори. Я достала письма, подошла, положила их перед ним. Руки дрожали, но я сжала их в кулаки, заставляя себя говорить ровно: — Это доказательства заговора. Мирель, Гарет, Пиаторра — все в сговоре. Олмар взял первое письмо. Начал читать. Лицо оставалось каменным. Взял второе. Третье. Читал молча, медленно, вдумчиво. Я стояла, не дыша, наблюдая за каждым движением его глаз, за каждым изменением выражения лица. Но Олмар был мастером контроля — ничего не выдавал. Наконец он медленно поднял взгляд, посмотрел на меня в упор: — Откуда это? Я ответила честно, понимая, что ложь сейчас всё разрушит: — Из комнаты Гарета. Олмар откинулся на спинку кресла, голос стал холодным, как лёд: — Ты вламывалась в его покои? Я кивнула, не отводя взгляда: — Да. Олмар встал, начал ходить по кабинету. Руки за спиной, тяжёлые шаги эхом отдавались в тишине: — Это незаконно. Я сделала шаг вперёд, голос сорвался на мольбу: — Но письма настоящие! Проверь почерк! Проверь печати! Шифр — это код торговцев камнями! Олмар остановился у окна, смотрел на город, не оборачиваясь: — Даже если это правда… Улики получены незаконно. Повернулся, посмотрел мне в глаза: — Их нельзя использовать. Я сделала ещё шаг, руки сжались в кулаки так сильно, что когти впились в ладони: — Олмар. Айвер невиновен. Ему подбросили улики. Олмар покачал головой, голос звучал устало: — У меня нет оснований так считать. Я подняла письма, встряхнула ими: — А эти письма?! Олмар сел обратно за стол, сложил руки перед собой, посмотрел на меня холодно, отстранённо: — Могут быть подделкой. Ты могла написать их сама. Я замерла, ошеломлённая. Мир качнулся: — Что? Олмар продолжал спокойно, безжалостно: — Ты влюблена в мага. Это очевидно. Посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде я увидела не злость, а сожаление: — Ты пойдёшь на всё, чтобы спасти его. Я попыталась найти слова, доказательства, но голос застрял в горле. Наконец выдавила: — Но шифр! Печати! Олмар устало потер переносицу: — Могут быть подделаны. Встал, обошёл стол, подошёл ко мне. Положил руку на плечо — тяжёлую, тёплую: — Решение принято. Айвер будет казнён через три дня. Я почувствовала, как мир рушится. Осколки надежды падали и разбивались об пол. Прошептала, едва слышно: — Нет… Олмар посмотрел с сожалением, и в этом взгляде я увидела настоящую боль: — Мне жаль, Ринон. Я развернулась и выбежала из кабинета. Не видела коридоров, не слышала голосов. Бежала, пока не оказалась в своих покоях. Упала на пол, обхватив голову руками. Три дня. Всего три дня до казни. И Олмар мне не верит. Или… верит, но у него есть мотив. А это еще хуже. Он пытается избавиться от соперника. О, боже. Чем дальше, тем страшнее.

На следующее утро весь замок гудел. Слухи разносились по коридорам быстрее ветра, и к полудню на главной площади уже собралась толпа — плотная, шумная, нетерпеливая. Люди стояли плечом к плечу, вытягивали шеи, всматривались в балкон главного корпуса, где должен был появиться глава клана. Я стояла в толпе, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышат все вокруг. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. Внутри всё сжималось от тревоги, от предчувствия, что сейчас произойдёт что-то непоправимое. Наконец двери балкона распахнулись. Олмар вышел первым — высокий, широкоплечий, с лицом, высеченным из камня. За ним шли Бронт, Гарет и Мирель. Они встали по обе стороны от главы клана, образуя молчаливую, суровую линию власти. Я в эту власть не вхожу. Мирель меня почти уничтожила. Вот же сука. Олмар поднял руку, требуя тишины. Толпа постепенно замолкла, и только ветер продолжал свистеть над крышами, разнося по площади его голос, когда он начал говорить: — Жители клана! Маг Айвер Ариандр обвинён в краже изумрудов и проведении запретных ритуалов, угрожающих безопасности нашего народа. Толпа зашумела — кто-то возмущённо, кто-то одобрительно. Я стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как мир вокруг начинает плыть, терять чёткость контуров. Олмар продолжал, его голос звучал холодно и безжалостно: — Доказательства неопровержимы. Приговор вынесен советом старейшин единогласно. Смерть. Внутренняя драконица взвыла: — НЕТ!!! Это неправда! Я побледнела, почувствовав, как колени подгибаются. Схватилась за стену, пытаясь удержаться на ногах. Дыхание сбилось, в горле встал ком, и я не могла вдохнуть достаточно воздуха. Олмар поднял голос, чтобы перекрыть шум толпы: — Казнь состоится послезавтра. На рассвете. Драконьим огнём, как того требует древний закон за предательство клана. Внутренняя драконица закричала в отчаянии: ДРАКОНЬИМ ОГНЁМ?! ОН СГОРИТ ЖИВЬЁМ! Это разрушит нас. Сокровище будет гореть, и это будет очень больно! Я почувствовала, как что-то разрывается внутри — острая, нестерпимая боль, словно кто-то вырвал кусок моей души и бросил под ноги. Слёзы обожгли глаза, но я не могла заплакать, не могла пошевелиться, могла только стоять и смотреть на Олмара, который продолжал безучастно: — Справедливость восторжествует. Пусть этот приговор станет уроком для всех, кто осмелится предать свой клан. Он развернулся и сошёл с балкона. Бронт, Гарет и Мирель последовали за ним. Двери захлопнулись. Толпа начала расходиться. Кто-то кивал с довольным видом, кто-то шептался, бросая косые взгляды в сторону замка. Кто-то просто уходил, равнодушный к судьбе мага, которого приговорили к смерти. Я стояла неподвижно, прислонившись к стене, и мир вокруг меня плыл, терял краски, становился серым и размытым. Голоса людей доносились как через толщу воды, и я не могла разобрать слов, не могла сосредоточиться ни на чём, кроме одной мысли, бившейся в голове, как птица в клетке: Послезавтра. Всего два дня. Два дня до рассвета. Внутренняя драконица паниковала, металась, кричала: — Нельзя! НЕЛЬЗЯ ЕГО ТЕРЯТЬ! Мы должны что-то делать! Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться, но вместо этого почувствовала, как боль внутри усиливается, становится невыносимой. Хваталась за грудь, не понимая, откуда эта боль, почему она такая острая, почему кажется, что я умираю вместе с ним.

— Почему так больно? — прошептала я, едва слышно. Внутренняя драконица замерла. Потом тихо, почти испуганно: Он наше сокровище. Вспомни. Когда ты впервые почувствовала тепло? Спокойствие? Когда чувствовала себя целой, не разорванной между двумя мирами? Я замерла, вспоминая. Айвер, помогающий во время трансформации. Его голос, успокаивающий, уверенный. — Когда он учил меня трансформации, — прошептала я. — Когда держал за руку. Внутренняя драконица мягко: А страх потерять его? Ты когда-нибудь чувствовала такой страх раньше? Никогда. Честно. Даже когда мы впервые сорвали практически все рейсы. Даже когда уходил муж. Даже когда я впервые шла на совещание. Даже когда попала в аварию, и машину можно было только на металлолом сдать. — Он согласился помочь ценой всего. Даже жизни, — сказала я вслух, и голос зазвучал твёрдо. — И я не дам ему умереть. Внутренняя драконица спросила решительно: Что будем делать? Я выпрямилась, посмотрела в сторону замка: — Ломать Элику. Она — ключ. Без её показаний мы ничего не докажем. Развернулась и пошла к замку, не оглядываясь. Толпа расступалась передо мной, и я видела, как люди смотрят с опаской — на моё лицо, на мои глаза, в которых горел огонь решимости. Два дня до рассвета. Этого должно хватить.

Я шла к покоям Элики быстро, почти бежала, не обращая внимания на слуг, которые встречались мне на пути и испуганно прижимались к стенам. Внутри бушевал ураган — гнев, отчаяние, решимость, всё смешалось в единый клубок эмоций, который грозил вырваться наружу и сжечь всё вокруг. Остановилась у двери покоев Элики. Стукнула резко, сильнее, чем собиралась, и дверь задрожала в петлях. Изнутри донёсся неуверенный голос: — Кто там? Я ответила коротко, жёстко: — Ринон. Открывай. Послышались торопливые шаги, потом щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в щели показалось бледное лицо Элики. Глаза испуганные, расширенные. — Госпожа? — прошептала она, и я увидела, как её губы дрожат. Я не стала ждать приглашения. Толкнула дверь, вошла внутрь, захлопнула за собой так, что Элика вздрогнула и отступила на несколько шагов. — Что… что случилось? — пролепетала она, прижимая руки к груди. Я сделала шаг вперёд, медленный, размеренный, и мой голос прозвучал холодно, как лёд: —Айвера казнят. Элика побледнела ещё сильнее, если это было возможно. Проглотила с трудом: — Я… я знаю. Вся крепость об этом говорит. Я сделала ещё шаг, и она инстинктивно отступила, спиной почти упёрлась в стол: — Ты знаешь, потому что твоя мать это организовала. Элика затрясла головой, отчаянно, судорожно: — Нет, я не виновата, нет. — Ты ей помогала, да? Пока она хотела убрать меня. И Айвера. Всех, кто мог встать у неё на пути. Ты тоже в этом списке, знаешь?

Элика смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я видела в них ужас, непонимание, отчаяние. — Великие драконы, — прошептала она. Элика отшатнулась, упала на колени, прижала руки к лицу: — Клянусь! Мать ничего не говорила! Я не понимала, что она задумала! Но… Я наклонилась над ней, голос стал тише, но от этого не менее угрожающим: — Но ты помогала ей. Подбрасывала улики в лабораторию Айвера. Верно? Элика заплакала, плечи её затряслись: — Она заставила! Сказала, что это нужно для безопасности клана! Я не понимала зачем! Я выпустила когти полностью. Почувствовала, как начинается частичная трансформация — именно так, как учил меня Айвер. Кожа на руках стала покрываться чешуёй, глаза изменились, зрачки стали вертикальными. Голос зазвучал двойным — человеческий и драконий одновременно, низкий и рычащий: — Сейчас ты расскажешь мне ВСЁ. Где твоя мать совершает свои эксперименты. Где хранит зелья. Где прячет улики. Или я разорву тебя на части, и никто не узнает, что с тобой случилось. Элика закричала от ужаса, закрыла лицо руками, съёжилась на полу: — НЕ НАДО!!! ПОЖАЛУЙСТА!!! Я наклонилась ещё ниже, чешуя на руках блестела в свете свечей: — Говори. Где она совершает свои дела? Элика дрожала всем телом, голос срывался на рыдания: — В… в подвале! Секретная комната! За старым винным погребом! Я схватила её за подбородок, заставила посмотреть мне в глаза — драконьи, пылающие золотом: — Покажешь? Элика закивала отчаянно, слёзы текли по щекам: — Да… Да… Что угодно! Только не убивайте меня! Я медленно выпрямилась. Сделала глубокий вдох, сосредоточилась, как учил Айвер, и почувствовала, как трансформация откатывается. Чешуя исчезла, когти втянулись, глаза вернули человеческий вид. Посмотрела на Элику, всё ещё лежащую на полу, дрожащую и рыдающую: — Веди, — приказала я холодно. — И молись, чтобы я нашла там то, что мне нужно. Потому что если нет — ты последуешь за матерью на плаху. Элика с трудом поднялась на ноги, вытерла слёзы дрожащей рукой: — Я… я покажу. Всё покажу. Я развернулась к двери: — Тогда идём. Времени нет. Мы вышли из покоев, и я шла впереди, не оглядываясь, зная, что Элика плетётся следом, сломленная, испуганная, готовая рассказать всё, лишь бы спасти свою жизнь. Внутренняя драконица удовлетворённо: Она наша. Теперь главное — найти доказательства. Я кивнула про себя, сжав кулаки. Два дня до рассвета. Два дня, чтобы спасти Айвера. И я не остановлюсь ни перед чем.