8. Чистая любовь Тариласа... к изумрудам

Вернувшись в свои покои, я первым делом направилась к окну и опустилась в широкое кресло с видом на горы, где солнце уже начинало своё неспешное погружение за горизонт, окрашивая небо в оттенки багряного, золотого и пурпурного — словно какой-то безумный художник решил устроить финальный салют уходящему дню. Красиво. Жаль, что любоваться закатами мне сейчас совершенно не хочется. Хочется закрыться в шкафу, завернуться в одеяло и притвориться, что меня здесь нет. Но, к сожалению, шкаф маловат, одеяла не так уж много, а проблемы никуда не исчезают, даже если очень убедительно делать вид, что их не существует. Мысли крутились в голове, словно белки в колесе, причём белки явно были недовольны своей участью и норовили спрыгнуть на ходу. Олмар. Его предложение союза после развода. Амбициозный, уверенный в себе, готовый играть в долгую политическую партию, где я, судя по всему, должна была стать не столько партнёршей, сколько выгодным активом. Он говорил красиво, убедительно — почти так же убедительно, как продавец на рынке, который пытается всучить тебе ковёр с дырой посередине, называя её “дизайнерским решением”. Можно ли ему доверять? Или он просто хочет заполучить мои изумруды и заодно укрепить свою власть? Романтика, ничего не скажешь. “Выходи за меня, дорогая, у тебя такие замечательные шахты.” Прямо слеза наворачивается от нежности. Внутренняя драконица неуверенно шевельнулась, словно пытаясь высказать своё мнение, но не решаясь сформулировать его окончательно. — Он кажется… сильным, — осторожно произнесла она. — Но не знаю… что-то в нём настораживает. Слишком уж он уверен, что всё получится так, как он задумал. — Вот именно, — мысленно кивнула я. — Слишком уверен. А люди, слишком уверенные в своей правоте, обычно не очень-то считаются с чужим мнением. Особенно если это мнение принадлежит человеку, которого они считают своей собственностью. Потом мысли переключились на Айвера. Серые глаза, усталая улыбка, которая казалась искренней — но после слов Селены я уже не была уверена ни в чём. Что, если он действительно манипулирует мной? Что, если всё это — магия, иллюзия, тщательно выстроенная ложь, чтобы я чувствовала себя в безопасности рядом с ним? Эксперименты с душами. Боже, это звучит так жутко, что хочется забиться в угол и больше никогда не выходить оттуда. Что, если он что-то делает со мной? Что, если мои чувства — всего лишь результат его заклинаний? Драконица нервно дёрнулась. — Я не знаю… оба кажутся… сложными, — неуверенно пробормотала она. — И опасными. По-разному, но опасными. Как будто мы стоим между двумя обрывами, и с какой стороны ни прыгай — всё равно упадёшь. — Спасибо за жизнеутверждающую метафору, — мрачно ответила я. — Очень поддерживает.

В дверь постучали — тихо, осторожно, словно человек за ней боялся потревожить мои размышления. Я обернулась и увидела Ниру, которая вошла с подносом, на котором стояли тарелки с ужином, кувшин с водой и бокал вина. — Госпожа, — произнесла она негромко, ставя поднос на столик у окна. — Я принесла ужин. Я кивнула, не особенно желая есть, но понимая, что отказываться от еды в моей ситуации — роскошь, которую я позволить себе не могу. — Спасибо, Нира, — сказала я, стараясь улыбнуться. Нира замешкалась, переминаясь с ноги на ногу, и в её глазах мелькнуло выражение, которое красноречиво говорило: “Я хочу что-то сказать, но боюсь, что это будет неуместно”. — Что-то случилось? — осторожно спросила я, наблюдая за её лицом. Нира покраснела, опустила взгляд и тихо произнесла: — Госпожа… говорят, что Олмар хочет жениться на вас. После развода. Я замерла, ощущая, как внутри всё напряглось, словно невидимая пружина сжалась до предела. — Кто говорит? — спросила я холодно, хотя внутри уже догадывалась об ответе. — Ойхи, — прошептала Нира, всё ещё не поднимая взгляда. — Она слышала от… от кого-то из совета.

Прекрасно. Слухи уже распространяются по замку быстрее, чем лесной пожар в засушливое лето. Интересно, сколько времени прошло с момента, как Олмар сделал мне предложение, до того момента, как об этом узнал весь клан? Часа два? Или он сам позаботился о том, чтобы информация просочилась в нужные уши? Стратег, ничего не скажешь. Нира покраснела ещё сильнее и осторожно добавила: — А ещё говорят… что вы и маг Айвер… что вы… Она запнулась, словно боялась произнести следующие слова вслух. Я повернулась к ней, и в моём взгляде было столько холода, что она невольно отступила на шаг. — Что? — спросила я ледяным тоном. Нира прижала руки к груди и прошептала, почти неслышно: — Что вы… близки. Внутренняя драконица возмущённо фыркнула. — Сплетни! Обычные сплетни! — Да уж, — мрачно согласилась я. — Я с этим магом, между прочим, даже не целовалась ни разу, было бы, о чем сплетничать хотя бы. Но нет!!! Все придумаем за нас. Хуже интернета. Я устало провела рукой по лицу и негромко произнесла: — Пусть говорят что хотят, Нира. Меня это не волнует. Ложь, конечно. Волнует. Ещё как волнует. Потому что слухи в таком месте — это не просто сплетни. Это репутация, влияние, власть. И если кто-то решит использовать эти слухи против меня, я окажусь в очень неприятной ситуации. Нира кивнула, всё ещё не поднимая взгляда, и поспешно вышла из комнаты, оставив меня наедине с мыслями, которые становились всё мрачнее. Я вернулась к окну, взяла бокал вина и сделала небольшой глоток, ощущая, как терпкая жидкость обжигает горло. Закат уже почти завершился, оставив на небе лишь слабые отблески золотого и багряного, словно последние угли костра, который вот-вот погаснет окончательно. Что мне делать? Кому верить? Кому доверять?

Поздним вечером, когда я уже успела переодеться в ночную рубашку и собиралась лечь спать, в дверь постучали — негромко, но настойчиво, так что я поняла: это не Нира и не кто-то из прислуги. Я накинула лёгкий халат, подошла к двери и открыла её, готовясь увидеть кого угодно — от Олмара до Селены с новой порцией язвительных предупреждений. Но на пороге стоял человек, которого я видела всего один раз — в день своего прибытия в замок, на совете. Велеос. Старый дракон, один из советников клана. Седые волосы, морщинистое лицо, глубокие мудрые глаза, в которых светилось что-то древнее и непостижимое, словно он видел столько, что обычный человек не уместил бы это в десять жизней. Он вошёл без приглашения — не грубо, но с уверенностью человека, которому не нужно спрашивать разрешения, потому что он уже знает, что ему не откажут. Прошёл к камину, сел в кресло и устроился там так, словно собирался остаться на весь вечер. Я закрыла дверь, ощущая, как внутри всё напряглось, словно струна, натянутая до предела. Что ему нужно? Зачем он здесь? Велеос молчал, глядя на огонь в камине, и молчание это тянулось так долго, что я начала ощущать, как оно давит на плечи, словно невидимый груз. Наконец он повернулся ко мне и долго, очень долго смотрел мне в глаза — так, словно читал что-то невидимое, скрытое глубоко внутри. — Ты изменилась, дитя, — произнёс он наконец негромко, и в его голосе не было ни осуждения, ни удивления — только констатация факта. Я напряглась, стараясь сохранить спокойное выражение лица. — Мы меняемся, — ответила я осторожно, не зная, к чему он клонит. Велеос усмехнулся — не зло, не насмешливо, а скорее с лёгкой иронией, словно услышал что-то забавное. — Не так резко, — произнёс он спокойно. — Не так… полностью. Драконы… и люди меняются постепенно, дитя. Год за годом, событие за событием. Но ты… ты изменилась за пару часов. Словно стала совершенно другой. Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и густая. Внутренняя драконица замерла, словно её окунули в ледяную воду. Он знает, — прошептала она с ужасом. — Боги, он знает! Я медленно села в кресло напротив него, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. — Что вы хотите сказать? — тихо спросила я, стараясь не показать, что внутри всё дрожит от страха. Велеос наклонился вперёд, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, что заставило меня задержать дыхание. — Я знаю, кто ты, — произнёс он негромко. — Или… что ты. Внутренняя драконица издала тихий, почти неслышный звук — нечто среднее между всхлипом и стоном. Я побледнела, чувствуя, как холод пробирается по спине. — Я не понимаю… — начала я, но Велеос качнул головой, останавливая меня. — Не притворяйся, — сказал он мягко, но твёрдо. — Обмен душами — редкое явление. Очень редкое. Но возможное. Я изучал древние ритуалы. Знаю признаки. Изменение поведения, новые манеры, другой взгляд на мир… всё это указывает на одно. Он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли злости или осуждения — только спокойное, почти отстранённое любопытство. — Ты — не Ринон, — произнёс он тихо. — Ты — кто-то другой. Кто-то, кто оказался в её теле. Верно? Мир вокруг меня словно замер. Я слышала треск огня в камине, чувствовала тепло, исходившее от пламени, но всё это казалось каким-то нереальным, словно происходило не со мной. Велеос, словно почувствовав мой страх, поднял руку в успокаивающем жесте. — Не бойся, — сказал он мягко. — Я не скажу никому. Это твоя тайна, и я уважаю её. Но… будь осторожна, дитя. Некоторые могут догадаться. Селена, например. Она… проницательна. И внимательна. Если она заподозрит что-то, то не успокоится, пока не докопается до правды. Он встал, подошёл к двери и остановился, обернувшись ко мне. — И ещё, дитя, — произнёс он негромко. — Доверяй инстинктам. Не всем, кто предлагает помощь, можно верить. Иногда самые опасные враги прячутся за маской друзей. Утро началось с того, что меня затащили на большой совет клана — мероприятие, которое я в прежней жизни обходила стороной, судя по словам моей драконицы, справедливо полагая, что драконьи собрания состоят из трёх часов пустословия, двух часов выяснения, кто главнее, и пятнадцати минут реальных решений. Зал заседаний оказался точно таким, каким я его и помнила: высоченные потолки, от которых эхо разносило каждое слово так, будто ты выступаешь перед амфитеатром, длинный стол и зелёные гобелены с вышитыми драконами, которые смотрели на присутствующих с таким превосходством, что хотелось показать им язык. Драконов собралось изрядно. Олмар восседал во главе стола с видом римского императора, решающего судьбу гладиаторов. Справа от него примостился Велеос — единственный, кто выглядел так, будто действительно собирается работать, а не просто красоваться. Слева — Гарет. Мне указали место напротив Олмара, рядом с Бронтом — начальником сокровищницы, который смотрел на меня с подозрением, словно я собиралась прямо сейчас украсть у него из-под носа пару изумрудов. Я только успела устроиться поудобнее и приготовиться к скучному заседанию, как в зал ввели Айвера. Двое стражей. Цепи на запястьях — не простые, а магические, светящиеся тусклым зеленоватым светом. Айвер шёл спокойно, с прямой спиной и поднятой головой, но я видела, как напряглись его плечи, как сжались губы. Моё сердце ёкнуло — и не в том дурацком метафорическом смысле, а совершенно физически, так, что в груди стало больно. Зачем его привели?

Ответ пришёл сам собой, стоило посмотреть на самодовольную физиономию Олмара. Конечно же, это была демонстрация. Показательное унижение. «Смотрите все, особенно ты, госпожа Ринон, вот он — великий маг, закованный в цепи, бессильный, побеждённый. Я сильнее. Я главнее. Я контролирую ситуацию». Мне стало мерзко. Не просто неприятно — именно мерзко, так, что захотелось встать и уйти, хлопнув дверью. Но внутренняя драконица фыркнула с презрением, и я осталась сидеть, старательно делая безразличное лицо. Олмар поднялся с кресла, окинул присутствующих взглядом и произнёс торжественно: — Сегодня мы обсудим изменения в системе учёта изумрудов. Госпожа Ринон предложила ввести двойную проверку. Все головы повернулись ко мне. Я встала, стараясь не обращать внимания на то, как Айвера усадили в дальнем конце стола, под бдительным надзором стражей. Стараясь не думать о том, как мне хочется подойти к нему и спросить, всё ли в порядке. Стараясь вообще ни о чём не думать, кроме изумрудов, двойной проверки и того, как именно я собираюсь объяснить свой план этим упрямым драконам. — Первая проверка будет проводиться непосредственно на сортировке, — начала я чётко, глядя на Гарета, который тут же нахмурился. — Каждый изумруд фиксируется в журнале — размер, вес, качество, особые приметы. Гарет записывает и заверяет своей печатью. Гарет поморщился, но промолчал. — Вторая проверка — в сокровищнице. Бронт сверяет записи Гарета с фактическим содержимым. Если обнаруживается расхождение хотя бы в одном камне, начинается немедленное расследование. Я сделала паузу, давая им переварить информацию. Гарет первым подал голос, и голос этот был полон скепсиса: — Это чрезмерно усложнит процесс. Замедлит работу. Мы и так едва успеваем обрабатывать весь объём. Бронт кивнул, поддерживая: — Госпожа Ринон, мы уже тщательно проверяем каждый камень. Ваша система вводит избыточный контроль. Я посмотрела на них обоих с тем самым выражением, которое в прошлой жизни заставляло моих подчинённых замолкать на полуслове. — Тогда объясните мне, — произнесла я холодно, — почему теряются крупные изумруды? Повисла тишина. Гарет побагровел. Бронт уставился в стол. Велеос, сидевший справа от Олмара, кашлянул и подал голос: — Предложение разумное. Поддерживаю. Олмар усмехнулся — довольный, самодовольный, триумфальный. — Я тоже. Решено. Вводим двойную проверку с завтрашнего дня. Я села обратно, стараясь не показывать облегчения. Первый раунд — за мной. Совет продолжился обсуждением каких-то текущих вопросов — поставки, маршруты, охрана. Я слушала вполуха, большую часть внимания уделяя тому, чтобы не смотреть на Айвера. Не смотреть на его напряжённые плечи. Не смотреть на светящиеся цепи. Не думать о том, что он здесь из-за меня — потому что я попросила его о помощи, и Олмар об этом узнал. Но когда объявили перерыв, и все драконы поднялись, чтобы размять ноги и перекинуться парой слов, я не удержалась. Взгляд сам метнулся к дальнему концу стола, где сидел Айвер. И увидела её . Селена. Она подошла к Айверу, наклонилась к нему, коснулась его руки и произнесла с этой своей томной улыбочкой: — Айвер. Давно не виделись. Айвер напрягся. Я видела, как он попытался отстраниться. — Селена, — произнёс он ровно, но в голосе слышалась сталь. Селена не унималась. Она наклонилась ближе, так, что её губы почти касались его уха, и прошептала что-то. Айвер покраснел. Отвернулся. Попытался отодвинуться.

А я сидела на своём месте и чувствовала, как внутри меня что-то взрывается . Внутренняя драконица взвыла яростью — яростью такой силы, что у меня перехватило дыхание. Руки сами сжались на подлокотниках кресла, и дерево затрещало под пальцами — громко, отчётливо, так, что несколько драконов обернулись. Я разжала пальцы, но слишком поздно — на полированном дереве остались глубокие царапины. Что со мной?

Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. Руки дрожали. В груди клокотала ярость, смешанная с чем-то ещё — чем-то горячим, болезненным, невыносимым. Я смотрела на Селену, которая всё ещё склонялась над Айвером, улыбалась ему, касалась его , и хотела… Хотела подойти и оттолкнуть её. Хотела закричать, чтобы она убралась прочь. Хотела вцепиться в неё когтями — и осознание этого желания ударило меня, как ушат ледяной воды. Я… я ревную? Невозможно. Это безумие. Я знаю Айвера всего несколько дней. Он — пленник, маг, человек, с которым у меня нет и не может быть ничего общего, кроме странного взаимного любопытства и пары разговоров. Но внутренняя драконица рычала, не слушая доводов разума:

«Убери от него руки. Немедленно». Я сжала зубы, стараясь успокоиться. Дышать. Не думать. Не смотреть. Не чувствовать этого жара в груди, который с каждой секундой становился всё нестерпимее. После совета я не могла усидеть на месте. Пока остальные драконы расходились по своим делам, обсуждая введённые изменения и строя планы на ближайшие дни, я выскользнула в коридор и принялась ходить туда-сюда, пытаясь успокоиться. Не получалось. Внутренняя драконица всё ещё бушевала, требуя действий — каких именно, я предпочитала не уточнять, потому что некоторые из этих действий включали в себя физическое насилие в отношении Селены, а я, как ни крути, была цивилизованным человеком. Была . Сейчас я не была уверена ни в чём, включая собственную цивилизованность. Когда Айвера вывели из зала — всё те же двое стражей, всё те же светящиеся цепи — я не выдержала. Догнала их в длинном коридоре, ведущем к крылу для пленников, и окликнула: — Айвер. Он обернулся. Стражи тоже обернулись, насторожённо глядя на меня, но я махнула рукой: — Отойдите. Мне нужно поговорить с магом. Стражи переглянулись, но отступили на несколько шагов, оставаясь в пределах видимости, но не слышимости. Айвер остановился, ожидая, и в его глазах я увидела удивление, смешанное с осторожностью. Я подошла ближе, остановилась в шаге от него и выпалила резко, не думая о словах: — Что это было? Айвер моргнул. — Что? — переспросил он с искренним недоумением. Я сжала кулаки, стараясь удержать голос ровным, но получалось плоховато: — Селена. Она… флиртовала с тобой. Слова прозвучали нелепо. Обвиняюще. Истерично. Боги, Тамара, возьми себя в руки! Айвер вздохнул — долго, устало, так, будто устал не только от заключения, но и от жизни вообще. — Ринон… Я перебила его, не давая закончить: — Вы всё ещё вместе? Это важно. Это сильно меняет систему… — я запнулась, понимая, что несу полную ерунду. Какая система? Какая связь между Селеной, Айвером и изумрудами? Никакой. Абсолютно никакой. Но сердце стучало так громко, что я почти не слышала собственных слов. В ушах звенело. В груди клокотало что-то горячее и невыносимое. Айвер смотрел на меня спокойно — слишком спокойно для человека, закованного в цепи и обвиняемого в неведомо чём. Он говорил тихо, осторожно, как говорят с взбесившимся животным, которое в любой момент может броситься в атаку: — Мы были помолвлены. Давно. Сейчас — нет. Я хотела верить. Хотела так сильно, что это было почти физически ощутимо. Но внутри шевелилось сомнение — острое, колючее, мучительное. А если он врёт? А если они всё ещё вместе? А если она придёт к нему сегодня ночью, и он… Я прервала этот поток мыслей усилием воли, но Айвер, видимо, прочёл что-то на моём лице, потому что прищурился и произнёс осторожно: — Ринон… что с твоим внутренним драконом? Я вздрогнула. — Что? — Он владеет тобой? Ты… — Айвер сделал паузу, подбирая слова, и договорил мягко: — Ты ревнуешь? Внутренняя драконица взревела торжествующе: «Да! Да, ревную! Никто не смеет к нему прикасаться!» Я покраснела — покраснела так, что почувствовала, как жар заливает лицо, шею, уши. Отвернулась, не в силах встретить его взгляд, и пробормотала сквозь зубы: — Нет. Я не понимаю, что происходит. А я действительно не понимала. Это было абсурдно. Я — Тамара Викторовна, успешная бизнес-леди, привыкшая контролировать свои эмоции, взвешивать каждое решение, не поддаваться импульсам — вдруг превратилась в… в кого? В ревнивую дурочку, которая не может спокойно смотреть, как какая-то драконица флиртует с пленным магом? Это было унизительно. Это было иррационально.

Но это было . Айвер молчал. Я чувствовала его взгляд на себе — внимательный, изучающий, словно он видел что-то, чего не видела я сама. Когда я наконец рискнула взглянуть на него, то заметила, что он прищурился, задумчиво глядя на меня, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на… понимание? Он знает что-то. Что-то, чего не знаю я. Эта мысль была одновременно успокаивающей и пугающей. — Между мной и Селеной всё кончено, — повторил Айвер тихо, но твёрдо. — Давно. Она… она выбрала другой путь. Он замолчал, глядя мне в глаза, и добавил медленно, будто взвешивая каждое слово: — Ринон, я не знаю, что происходит с твоим внутренним драконом. Но если ты хочешь, я могу помочь тебе разобраться. Только… — он усмехнулся слегка, и в этой усмешке промелькнула горечь, — только мне понадобится больше свободы, чем пара минут в коридоре под надзором стражей. Я кивнула. Внутренняя драконица успокоилась — не полностью, но достаточно, чтобы я смогла дышать ровнее. Жар в груди отступил, сменившись чем-то тёплым и почти приятным. Он не с ней. Он не лжёт. Откуда я это знала? Понятия не имела. Но внутренняя драконица знала — и этого, видимо, было достаточно. — Спасибо, — выдавила я наконец, чувствуя себя полной идиоткой. — Извини, я… не знаю, что на меня нашло. Айвер покачал головой: — Не извиняйся. Драконья природа — штука сложная. Стражи, видимо, решили, что беседа затянулась, потому что один из них кашлянул и произнёс вежливо, но твёрдо: — Госпожа Ринон, нам пора вести пленника обратно. Я отступила, позволяя им увести Айвера. Он обернулся на прощание и улыбнулся — слегка, осторожно, но эта улыбка согрела меня сильнее любого камина. Я осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед, и пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло. И похоже ли это на магию внушения?

Вечер застал меня в библиотеке — я пыталась отвлечься от дневных событий, погрузившись в изучение драконьих летописей. Занятие это оказалось не слишком увлекательным: летописцы прошлого питали страсть к витиеватым формулировкам и обожали описывать каждую мелочь с такой дотошностью, что через три страницы хотелось выть от скуки. Но зато это отвлекало от мыслей об Айвере, Селене и той странной сцены в коридоре, после которой я чувствовала себя так, будто меня вывернули наизнанку и забыли вернуть обратно. В дверь постучали — мягко, деликатно, совершенно не по-драконьи. — Войдите, — отозвалась я, откладывая летопись с некоторым облегчением. Дверь отворилась, впуская Мирель. Она выглядела встревоженной — брови слегка сдвинуты, губы поджаты, руки сцеплены перед собой. — Ринон, дорогая, — начала она, и в её голосе звучала такая материнская забота, что я невольно напряглась. Слишком много заботы. Слишком густо намазано. Мирель прошла в комнату, присела рядом со мной на диван и взяла мои руки в свои. Её ладони были тёплыми, почти горячими — драконья кровь давала о себе знать. — Дорогая… я слышала, — произнесла она с выражением глубочайшей обеспокоенности. — Ты и Айвер… Я напряглась ещё сильнее, чувствуя, как внутренняя драконица настораживается, готовая к обороне. — Что именно ты слышала? — спросила я осторожно, вытаскивая руки из её хватки. Мирель вздохнула — долго, печально, с таким надрывом, будто я только что сообщила ей о собственной скорой кончине. — Что вы… близки. Что он влияет на тебя. Я замерла, переваривая сказанное. Близки . Какое изящное слово для описания ситуации, в которой я дважды посетила лабораторию пленного мага и один раз устроила ему сцену ревности в коридоре. Драконьи сплетни, видимо, работали быстрее, чем я предполагала. — Это неправда, — отрезала я холодно, чувствуя, как внутренняя драконица начинает рычать. Мирель покачала головой с таким видом, будто я была наивной девочкой, не понимающей очевидных вещей. — Ринон, пойми, — начала она увещевающе, наклоняясь ближе. — Айвер — опасен. Он маг. Могущественный маг. Он может манипулировать эмоциями, воспоминаниями, желаниями. Ты уверена, что твои чувства — настоящие? Что это не его чары? Внутренняя драконица взвыла от возмущения: «А к Тариласу, значит, настоящие?! К этому напыщенному индюку, которого она подсовывала?!» Я с трудом сдержалась, чтобы не выпалить это вслух. Вместо этого произнесла ледяным тоном, от которого Мирель слегка отшатнулась: — А почему кто-то вообще решил, что имеет право оценивать мои чувства? Я дважды была в лаборатории Айвера исключительно по деловым вопросам. Мне нужна была его помощь. Всё. Последнее слово прозвучало так резко, что Мирель замолчала, изучая меня взглядом, в котором читалось нечто большее, чем просто беспокойство. Что-то похожее на расчёт. Или оценку. Она встала, прошла к столу, где на подносе стоял кувшин с чаем — видимо, принесённый ею же, пока я была погружена в чтение, — и налила чашку. Движения её были плавными, размеренными, почти ритуальными. — Выпей, дорогая, — произнесла она мягко, протягивая мне чашку. — Это успокоит. Ты слишком напряжена. Я взяла чашку, разглядывая янтарную жидкость в ней. Лёгкий пар поднимался над поверхностью, и вместе с ним — запах. Травяной, слегка горьковатый, с примесью чего-то сладковатого и… странного. Опять. Внутренняя драконица зашипела предупреждающе.

Я подняла чашку к губам, делая вид, что отпиваю. На самом деле лишь коснулась края губами, не проглотив ни капли. Затем опустила чашку, изобразив на лице облегчение. — Спасибо, — произнесла я с благодарной улыбкой. — Мне уже лучше. Мирель наблюдала за мной внимательно — слишком внимательно. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на чашке в моих руках, вернулся к глазам. — Хорошо, — произнесла она наконец, и в её голосе прозвучало удовлетворение. — Отдыхай, дорогая. Тебе нужен покой. Она направилась к двери, но на пороге обернулась, одарив меня тёплой улыбкой: — И подумай о том, что я сказала. Об Айвере. Он не тот, за кого себя выдаёт. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Я поднесла чашку к носу, принюхалась. Тот же странный запах. Что это? Успокоительное? Снотворное? Или что-то другое? Внутренняя драконица рычала, требуя действий — немедленных, решительных. Но я заставила себя успокоиться, обдумать ситуацию. Мирель хотела, чтобы я выпила этот чай. Хотела настолько, что принесла его сама, проследила, чтобы я взяла чашку, наблюдала, как я пью. Зачем? Варианты крутились в голове, один тревожнее другого. Чтобы я была послушнее? Чтобы легче поддавалась внушению? Чтобы забыла о чём-то важном? Или чтобы перестала интересоваться Айвером? Последняя мысль ударила так сильно, что я вздрогнула, едва не пролив чай. Она боится, что Айвер расскажет мне что-то. Что-то, чего я не должна знать. Что Мирель пытается скрыть? И почему она так боится моего сближения с Айвером? Ночь выдалась бессонной — из тех, когда лежишь, уставившись в потолок, и мысли роятся в голове, как пчёлы в потревоженном улье, не давая покоя ни на минуту. Я думала об Айвере. О том, как он смотрел на меня в коридоре — спокойно, внимательно, словно видел что-то, чего не видела я сама. О том, как его голос звучал, когда он говорил, что между ним и Селеной всё кончено. О том, как внутренняя драконица взвыла от ревности при виде этой белокурой змеи, которая осмелилась флиртовать с… с кем? С моим пленником? С магом, который может манипулировать эмоциями? Может ли он на самом деле? Внутренняя драконица отозвалась неуверенно — что было для неё крайне нехарактерно: «Я не чувствую магии… но я могу ошибаться. Но что-то притягательное определённо чувствую. Что-то в нём задевает меня. Сильно.» Я вздохнула, перевернулась на бок, глядя на лунный свет, просачивающийся сквозь тяжёлые шторы. Как узнать наверняка, есть ли магия? Как отличить настоящие чувства от наведённых? Вопрос этот мучил меня до самого рассвета, когда я наконец провалилась в беспокойный сон, полный обрывочных образов — Айвер в цепях, Селена с её ледяной улыбкой, Мирель с чашкой чая, Тарилас с его вечным недовольством… Утром меня разбудил тихий стук в дверь. Нира вошла с завтраком, и я заметила, что она выглядит взволнованной — щёки порозовели, глаза блестят, губы слегка приоткрыты, словно она хочет что-то сказать, но боится. — Что случилось? — спросила я, садясь в постели и пытаясь прогнать остатки сна. Нира поставила поднос на столик у окна, затем подошла ближе и прошептала, наклонившись так, чтобы её не услышали даже стены: — Госпожа… господин Тарилас снова просит встречи. Я нахмурилась, чувствуя, как внутренняя драконица начинает раздражённо ворчать.

— Что ему нужно? Нира покраснела ещё сильнее, явно смущённая тем, что приходится передавать подобные послания. — Он говорит… что хочет попросить прощения. Что готов измениться. Я усмехнулась — коротко, без особого веселья. Внутренняя драконица фыркнула презрительно. «Измениться? Этот напыщенный павлин? Да он скорее откажется от собственного имени, чем изменит хоть что-то в своём поведении.» Тем не менее, любопытство взяло верх. Мне было интересно посмотреть, до какой степени унижения готов опуститься эльф ради доступа к изумрудам. Люди готовы на многое ради денег. Красть, убивать, унижаться… А эльфы? — Пусть приходит, — произнесла я равнодушно, поднимаясь с постели. Нира кивнула и выскользнула из комнаты, а я принялась одеваться, выбирая наряд с некоторой долей злорадства. Простое платье из тёмно-зелёного бархата, строгое, почти аскетичное — ничего, что могло бы дать Тариласу повод для надежд. Когда муженек, объевшийся не тех фруктов, вошёл в мои покои, я уже сидела в кресле у окна, изображая из себя королеву, принимающую просителя. И, должна сказать, вид у него был именно просительский. Лицо несчастное, осунувшееся — видимо, последние дни ему давались нелегко. Глаза красные, припухшие. Неужели плакал? Мысль эта показалась мне настолько нелепой, что я едва сдержала усмешку. Тарилас остановился посреди комнаты, затем — к моему искреннему изумлению — упал на колени. — Ринон! — воскликнул он с таким надрывом, будто его терзала смертельная мука. — Прошу! Прости меня! Я смотрела на него сверху вниз, не меняя выражения лица, и произнесла холодно, словно интересуясь погодой: — За что именно? Тарилас всхлипнул — громко, театрально, так, что мне захотелось закатить глаза. — За всё! — выдохнул он с отчаянием. — За изумруды, за служанок, за… за то, что не ценил тебя! Служанок? Внутренняя драконица взревела от возмущения: «Ещё любовницы?! Нет, определённо, этот эльф всё больше роет себе яму!» Да нет, он уже перешел с ям на тоннели! Я почувствовала, как гнев поднимается волной, но удержала его под контролем. Сейчас не время для эмоций. Сейчас время наблюдать за тем, как Тарилас окончательно хоронит свои шансы. Он подполз ближе — да, именно подполз , на коленях, как последний попрошайка, — и схватил подол моего платья дрожащими руками. — Я изменюсь! Обещаю! Больше никаких любовниц, никаких требований! Я буду… я буду идеальным мужем! Голос его дрожал от искреннего — или хорошо сыгранного — отчаяния. Я спокойно высвободила подол из его хватки и отстранилась, произнеся одно слово: — Поздно. Тарилас замер, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых медленно разгоралось понимание того, что его жалкий спектакль провалился. — Но я люблю тебя! — выдохнул он, и в его голосе прозвучала настоящая мольба. Перевожу с эльфийского: я обожаю изумруды, и ты тоже ничего. Нет, любовницы есть у меня и интереснее, но у тебя есть изумруды, а это меняет дело. Ох, какая искренность. Какая жажда изумрудной взаимности! Я усмехнулась — на этот раз искренне, потому что ситуация была настолько абсурдной, что не усмехнуться было невозможно. — Ты любишь изумруды, — поправила я мягко, словно объясняла что-то очень простое очень глупому ребёнку. Лицо Тариласа исказилось. Он вскочил на ноги — так резко, что едва не споткнулся о собственные одежды, — и выражение его лица сменилось с умоляющего на злобное за какие-то секунды. — Ты… ты сумасшедшая! — прошипел он, тыча в меня пальцем. — Все правы! Ты одержима! Эльвира Павловна тоже, бывало, мгновенно «выздоравливала». Н-да. Прелестно. Он начал пятиться к двери, продолжая кричать, теряя последние остатки самообладания: — Хорошо! Я сам разведусь с тобой! Ты пожалеешь! Ты ещё пожалеешь, когда останешься ни с чем! Дверь хлопнула за ним с такой силой, что задрожали стёкла в окнах. Я осталась сидеть в кресле, глядя на закрытую дверь и чувствуя странное облегчение, смешанное с удовлетворением. Внутренняя драконица довольно мурлыкала: «Наконец-то избавились. Хотя жаль, что не пришлось его поджарить. Но и так неплохо.»

Элика научилась быть невидимой ещё в детстве. Это был не врождённый талант — просто необходимость, возникшая в семье, где мать всегда была слишком яркой, слишком заметной, слишком всем , а дочь… Дочь была тихой. Серой. Незаметной, как тень на стене в полумраке. Со временем Элика поняла, что это не недостаток. Это преимущество. Люди не замечают теней. Не обращают внимания на тихие шаги, на взгляд, скользящий мимо, на фигуру, притаившуюся в углу коридора. Элика превратила свою незаметность в искусство — и мать, Мирель, оценила это по достоинству. Теперь Элика была глазами матери. Её ушами. Её тенью, скользящей по дворцу и собирающей информацию, которую никто не должен был знать. Сегодня её задачей была Ринон. Элика наблюдала за ней с утра — сначала издалека, прячась за колоннами в коридоре, когда Тарилас входил в покои новоиспечённой супруги. Потом подкралась ближе, прижавшись к двери и слушая обрывки разговора. “…прости меня!..” “…за что именно?..” “…служанок… изумруды…” “…поздно…” “…ты сумасшедшая!..”

Крики Тариласа разнеслись по коридору так громко, что Элике пришлось отпрыгнуть от двери, чтобы не быть замеченной, когда эльф выскочил из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стены. Элика проводила его взглядом — красное лицо, сжатые кулаки, губы, искажённые яростью, — а затем вернулась к наблюдению. Ринон не вышла из покоев. Не позвала служанок. Не разрыдалась и не начала крушить мебель, как можно было ожидать от женщины, только что пережившей сцену с разъярённым мужем. Она просто… сидела. Элика подождала несколько минут, затем тихо приоткрыла дверь — настолько осторожно, что не раздалось ни звука, — и заглянула внутрь. Ринон сидела в кресле у окна, откинувшись назад и прикрыв глаза. На её лице было выражение… спокойствия. Даже не спокойствия — удовлетворения. Словно она только что избавилась от чего-то крайне надоедливого и теперь наслаждалась тишиной.

Элика тихо прикрыла дверь и отступила в тень. Достала из кармана маленький кусочек пергамента и добавила новую запись: “Госпожа Ринон отказалась мириться с Тариласом. Тот ушёл в ярости. Госпожа спокойна. Слишком спокойна.” Она перечитала написанное, нахмурившись. Что-то в поведении Ринон не укладывалось в привычную картину. Обычно драконицы реагировали на подобные сцены бурно — криками, слезами, требованиями развода или, наоборот, попытками вернуть мужа любой ценой. Ринон же вела себя так, будто произошедшее не имело для неё никакого значения. Или имело — но не то, которое ожидали. Элика спрятала блокнот обратно в карман и скользнула по коридору, направляясь в покои матери.

Мирель сидела за письменным столом, разбирая корреспонденцию, когда Элика тихо вошла в комнату. Она не стучала — никогда не стучала, это было частью их договорённости. Тени не стучат. — Доклад? — спросила Мирель, не поднимая глаз от письма. Элика молча протянула записи. Мирель прочла. Брови её медленно сдвинулись, на лбу появилась тонкая складка — первый признак того, что мать недовольна. — Слишком спокойна, — повторила она вслух, словно пробуя эти слова на вкус. — Слишком… Она замолчала, вчитываясь в текст снова, затем перелистнула страницу назад, изучая предыдущие записи. “Госпожа Ринон посещала лабораторию пленного мага. Дважды.” “Госпожа Ринон отказалась от чая” Мирель захлопнула блокнот и откинулась на спинку кресла, глядя в окно. Лицо её было непроницаемым, но Элика, знавшая мать слишком хорошо, видела напряжение в линии челюсти, в том, как сжались пальцы на подлокотнике кресла. — Что-то идёт не так, — произнесла Мирель тихо, словно размышляя вслух.

Утро началось с сюрприза, и я сразу поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет. Нира вошла в мои покои с выражением лица человека, несущего бомбу замедленного действия и отчаянно надеющегося, что та не взорвётся прямо у неё в руках. В этих самых руках покоилась небольшая бархатная шкатулка тёмно-синего цвета — из тех, что обычно используют для дорогих украшений. Или для того, чтобы создать иллюзию дорогих украшений, что, как я подозревала, было куда более вероятным вариантом в исполнении моего дорогого супруга. — Госпожа… — начала Нира неуверенно, и я заметила, как её пальцы слегка дрожат, сжимая шкатулку. — Это прислал господин Тарилас. Сказал — в знак примирения. В знак примирения. Я едва удержалась от того, чтобы не расхохотаться прямо ей в лицо. Тарилас и примирение — два понятия, которые сочетались примерно так же хорошо, как огонь и порох. То есть технически могли существовать в одном пространстве, но результат всегда был взрывоопасным. Впрочем, любопытство взяло своё. Я протянула руку, и Нира поспешно вручила мне шкатулку, словно боялась, что передумаю и откажусь её принимать. Бархат под пальцами был приятным, мягким, качественным — по крайней мере, на упаковке Тарилас не сэкономил. Что ж, посмотрим, распространилась ли эта щедрость на содержимое. Я открыла шкатулку. Внутри, на подушечке из белого атласа, лежало ожерелье. Изящная золотая цепочка с подвеской в виде крупного изумруда каплевидной формы, окружённого россыпью мелких камней. Зелёные грани переливались на свету, бросая на стены крошечные изумрудные блики, и, надо признать, выглядело всё это довольно эффектно.

На первый взгляд. Я достала ожерелье из шкатулки, позволяя цепочке скользнуть сквозь пальцы, и поднесла камень ближе к свету, падающему из окна. Внутренняя драконица, до этого дремавшая в глубине сознания, мгновенно насторожилась. «Что-то не так…» — пробормотала она, и я почувствовала, как её беспокойство эхом отзывается в моей груди. Я прищурилась, разглядывая изумруд на просвет. И то, что я увидела, заставило мои губы медленно растянуться в усмешке, лишённой всякого веселья. Камень был мутным. Внутри, словно застывшие трещины льда, расходились тонкие белые линии — включения, дефекты, всё то, что делало изумруд дешёвым и непригодным для по-настоящему ценных украшений. Цвет тоже был неправильным — слишком бледным, водянистым, без той глубины и насыщенности, которой славились камни из наших шахт. — Это не из наших шахт, — произнесла я вслух, и мой голос прозвучал настолько спокойно, что даже я сама удивилась. Внутри же бурлила смесь ярости и горького торжества — я знала, что Тарилас законченный подонок, но чтобы настолько ? Нира вздрогнула, её глаза расширились от удивления. — Как вы… как вы узнали? — выдохнула она, глядя на меня так, словно я только что сотворила нечто невероятное. Я опустила ожерелье обратно в шкатулку, стараясь не швырнуть его туда со всей силы, на которую была способна. — Я изучала изумруды, Нира, — ответила я, и в моём голосе всё же проскользнула нотка сарказма. — Эти камни низкосортные. Дешёвые. Такие продают на рынках для тех, кто хочет произвести впечатление, но не готов за это впечатление заплатить. — Госпожа… — начала она наконец, и её голос дрожал. — Есть кое-что ещё. Я подняла взгляд, наблюдая, как Нира опускает глаза и достаёт из кармана своего фартука сложенное письмо. Нира протянула мне его дрожащей рукой, и я взяла его, чувствуя, как внутренняя драконица напряглась в ожидании. — Я… нашла это в покоях господина Тариласа, — прошептала Нира, всё ещё не поднимая глаз. — Случайно. Когда убирала. Случайно. Ну конечно. Я не верила в случайности, но сейчас это не имело значения. Я развернула письмо, и первое, что бросилось в глаза, — почерк. Женский, изящный, с завитушками на заглавных буквах, каждая строчка будто выписана с особой тщательностью. «Мой дорогой Тарилас,» — начиналось письмо, и я почувствовала, как внутри меня что-то холодеет. «Спасибо за чудесные изумруды! Они просто великолепны — крупные, чистые, настоящее сокровище. Я не могу оторвать от них глаз! Надеюсь, скоро увидимся, чтобы я могла поблагодарить тебя как следует. Твоя Пиаторра.» Я медленно, очень медленно сложила письмо обратно, чувствуя, как внутренняя драконица взрывается яростью. Её рык эхом прокатился по моему сознанию, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы удержать себя в руках и не позволить чешуе проступить сквозь кожу прямо здесь и сейчас. — Значит, лучшие изумруды — любовнице, — произнесла я сквозь стиснутые зубы, и каждое слово давалось мне с трудом. — А мне — дешёвку. Крупные, чистые, настоящее сокровище. Мое, кстати, сокровище. Из моих шахт. Слова из письма прокручивались в голове, словно издевательство. Он дарил ей камни из наших шахт, камни, которые по праву принадлежали мне, а мне — мне — подсовывал рыночную подделку и ещё надеялся, что я не замечу разницы.

— Госпожа… — прошептала Нира испуганно, и я поняла, что моё лицо, должно быть, выглядит сейчас не слишком дружелюбно. Я сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Внутренняя драконица всё ещё бушевала, требуя крови, огня, справедливости, но я знала, что сейчас не время терять контроль. Не здесь, не при Нире, которая и без того выглядела так, словно вот-вот упадёт в обморок. Я встала, аккуратно положив письмо на стол рядом с проклятой шкатулкой. — Спасибо, Нира, — сказала я, и мой голос звучал на удивление ровно. — Ты сделала правильно, показав мне это. Нира кивнула, всё ещё бледная, и поспешно вышла из комнаты, оставив меня наедине с моими мыслями и яростью внутренней драконицы, которая не собиралась утихать. Я посмотрела на шкатулку, на письмо, на всё это жалкое подобие примирения, которое Тарилас осмелился мне предложить. И медленно, очень медленно, на моих губах расцвела улыбка — холодная, острая, полная решимости. «Ну что ж, дорогой супруг,» — подумала я, ощущая, как внутренняя драконица довольно урчит в ответ. «Раз ты решил играть в эти игры, давай посмотрим, как тебе понравится, когда я начну играть по своим правилам.»