Глава 42

У меня была хлипкая надежда, что следователь окажется адекватным. Ну бывает же такое, правда? В кино. Или в книгах. Иногда. Но стоило только на него посмотреть, и сразу стало ясно: если уж с самого начала пошло через жопу, так дальше и будет. Все дерьмо — к нашему берегу.

Я сказала дежурному на входе, что пришла по вызову к Смирнову. Тот позвонил и махнул рукой в сторону скамейки: ждите. Прошло минут десять. Оболенский пару раз недовольно посмотрел на часы — разумеется, стоимостью как космолет. Посмотрел — и снова уткнулся в телефон. Только однажды повернулся ко мне и предупредил: отвечать четко на поставленные вопросы, кратко и без эмоций. Если он подаст знак, сразу умолкнуть. От такого напутствия мне стало совсем кисло.

Наконец к нам подошел мужчина лет сорока в синем свитере, припорошенном перхотью. С лицом, выглядевшем так, словно его вырубили топором из полена и забыли ошкурить.

— Немцова? — уточнил он неприятным тенором и посмотрел на Оболенского. — А вы кто?

— Адвокат, — сухо ответил тот и сунул ему под нос красные корочки.

Смирнов поморщился и буркнул через губу:

— Пойдемте.

Он привел нас на второй этаж, в крохотный кабинетик с двумя столами, и так же неприветливо пробурчал, усаживаясь за один из них:

— Минуту.

Пока мы устраивались на скрипучих стульях, следователь что-то искал в компьютере, нервно щелкая мышкой. Наконец нашел, прочитал, кивнул и посмотрел на меня.

— Алиса Павловна, мы получили заключение о причине смерти вашего супруга. Она наступила в результате перелома шейных позвонков.

Вот это новость! Это еще врач скорой сказал. И что с того? В чем криминал? Вот если бы в нем килограмм стрихнина нашли, тогда другое дело.

— Вы находились в состоянии развода. Ваша свекровь и знакомые подтвердили, что причиной стала его измена. Это правда?

— Нет, — ответила я, скосив глаза на Оболенского. Тот едва заметно кивнул.

— Поясните, — сдвинул брови Смирнов.

— Это была инсценировка. Проститутка. Эскортница. Измены не было.

— В каком смысле инсценировка?

— Развод фиктивный. Его строительная компания была в долгах и шла к банкротству. Он предложил развестись и разделить имущество. Точнее, чтобы я получила все. А после банкротства пожениться снова.

Смирнов сделал какую-то пометку в ежедневнике, почесал подбородок.

— Вы понимаете, что это противозаконно? — спросил сухо.

— Это не имеет отношения к делу, — подчеркнуто спокойно вставил Оболенский.

— Хорошо, — следователь дернул щекой. — Вы согласились?

— Да.

— Что было дальше?

— Поскольку развод должен был выглядеть настоящим, мы договорились, что я застану его с любовницей и устрою скандал. Очень громко. Для соседей. В качестве любовницы использовали проститутку.

— Она может это подтвердить?

— Вы смеетесь? Я с ней не знакома. Не я же ее вызывала. И квитанций тоже нет.

Оболенский качнул головой, и я замолчала.

— Дальше?

— Застала, скандал устроила, чтобы весь поселок слышал. Всем знакомым пожаловалась, на развод подала. Но оказалось, что дела в компании еще хуже, чем… казалось. Поэтому мы заключили соглашение о разделе. Я получила все, кроме акций и его машины.

— Координаты нотариуса?

Я назвала адрес, он записал.

— Вы жили в другом месте? Охранник поселка сказал, что вы сразу же уехали и вернулись только позавчера, перед несчастным случаем.

— Да. Я снимала квартиру. Мне не хотелось там жить одной. Муж тоже снимал.

— Почему вернулись?

Вот этот вопрос я не продумала. И правда, почему?

— Меня не устраивала съемная квартира. Отказалась, но другую не успела найти.

— Вы виделись с мужем после той… сцены? — Смирнов оторвался от своих заметок и посмотрел на меня.

— Два раза. Когда брала у него документы о собственности для развода и у нотариуса, когда подписывали соглашение. Мы так договорились.

— Тогда почему он приехал в ваш дом?

— Мы договорились о встрече.

Оболенский сдвинул брови, но ни «да», ни «нет» не показал.

— Для чего?

Смирнов задавал вопросы монотонно, голосом телефонного робота. Меня это злило, но я старалась держать себя в руках.

— Соскучились. Хотели… э-э-э… побыть вместе.

— И что произошло?

— Я была в комнате на втором этаже. Спала. Даже не слышала, как он вошел. Проснулась от крика, вышла. Увидела его внизу. Спустилась. Он не дышал, пульса не было. Позвонила в скорую. По сто двенадцать. Все.

— Понятно. — Он постучал ручкой по зубам. — Скажите, Алиса Павловна, как вы приняли новость о возможном банкротстве и предложение мужа фиктивно развестись?

Оболенский прищурился и, кажется, забеспокоился.

— Расстроилась, — ответила я осторожно. Словно нащупывала ногой путь по тонкому льду. — Думала, что у нас все хорошо. Это было неожиданно.

— Но согласились?

— Да. А что мне оставалось делать? Долги были серьезные.

Уловив краем глаза «нет», я снова замолчала.

— И не дали этому никакой оценки?

— Это к делу не относится, — повторил Оболенский. — Ваша обязанность — собрать факты, а вы требуете от моей клиентки моральной оценки поступков ее мужа.

— Возможно, она его осуждала, но по какой-то причине не могла высказать.

— Не придумывайте за нее.

Свирепо зыркнув глазами в его сторону, следователь задал еще один глупый — на мой взгляд — вопрос:

— Кто-нибудь может подтвердить, что ваш развод был фиктивным?

— Разумеется, нет. — Я едва сдержалась, чтобы не огрызнуться. — Он должен был выглядеть настоящим. Неужели мы стали бы кому-нибудь рассказывать? Даже его мать и мои родители ничего не знали.

— Значит, это только ваши слова.

Оболенский снова покачал головой: молчите.

— А это только ваше предположение, — заметил он.

Дальше Смирнов попер в финансово-имущественную сторону, напирая на то, что раньше я была нищебродкой-голодранкой, вышла замуж за состоятельного мужчину, а после его смерти стала состоятельной сама.

— Вы оказываете на мою подзащитную давление, — сказал Оболенский, — это будет зафиксировано в протоколе.

Смирнов побагровел, буркнул что-то себе под нос и начал быстро барабанить по клавиатуре. Я тем временем разглядывала дырочку на его рукаве. Наконец принтер выплюнул отпечатанные листы, которые следователь протянул мне. Однако Оболенский их ловко перехватил и стал читать протокол вслух.

— Стоп! Я так не говорила! — возмутилась я где-то на третьем абзаце.