6

— Жизнь — вообще мерзкая штука, дочка! — мама смахнула со стола невидимые крошки. — Ты думаешь, я не мечтала? Не хотела уйти? Хотела! Но я выбрала стабильность. Выбрала не делать тебя безотцовщиной. И теперь у меня есть всё: квартира, пенсия, взрослая дочь. А что будет у тебя, если наломаешь дров? Моя однушка на окраине, работа за копейки и одиночество до гробовой доски?

Она говорила, а я смотрела на её лицо. На жёсткие складки у рта, на усталые глаза. На её «всё». И меня сковала не злость, а жуткая, леденящая жалость. К ней. И дикий страх — стать такой. Стать этой женщиной, которая победила, выжив, но проиграла, потому что забыла, как жить.

— Мам, — тихо сказала я, — а ты счастлива?

Вопрос повис в воздухе. Она отшатнулась, будто я её ударила. Её глаза на мгновение наполнились такой бездонной, старой болью, что мне стало страшно.

— Счастье... — она махнула рукой, отводя взгляд. — Счастье не в киношных страстях. Оно в том, чтобы вечером было куда прийти. Чтобы крыша над головой. Чтобы не считать копейки.

— То есть его вообще нет? — прошептала я. — Ты просто... смирилась.

— Я сделала выбор! — вспыхнула она снова. — И ты сейчас делаешь свой. Только подумай, дура, куда он тебя приведёт!

Я поднялась из-за стола. Суп в тарелке остыл, сверху образовалась противная плёнка.

— Я подумала. Эти два дня я только и делала, что думала. И я поняла, что твой выбор — это тупик. Красивый, обставленный мебелью и семейными фото, но тупик. Я не хочу в него заходить. Даже если мой путь будет вести через помойку. По крайней мере, это будет путь.

Я видела, как она побледнела. Как в её глазах мелькнул не гнев, а настоящий, животный страх — страх того, что её жертва была напрасной. Что её дочь, ради которой она всё терпела, сейчас перечеркнёт всю её жизнь одним махом.

— Женька... — её голос вдруг стал старческим, слабым.

— Спасибо за суп, мам, — я твёрдо взяла её пуховик и протянула. — И за урок. Ты показала мне, как НЕ надо. Это, наверное, самое ценное, что ты могла мне дать, — я выдохнула. — Вызову тебе такси.

Пока она одевалась, я вызвала машину.

— Белая Тойота. Номер Е 235, — прочитала я.

Мама ничего не ответила, только плотнее замотала шарф и, не глядя на меня, вышла за дверь.

Я осталась одна на кухне, пахнущей луком и разбитыми надеждами.

Слёзы жгли глаза, но в груди, вместо ледяной пустоты, разгорался крошечный, слабый огонёк. Огонёк злости. На неё. На него. На жизнь, которую мне пытались навязать.

Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла знакомая фигура в пуховике. Мама посмотрела наверх. На моё тёмное окно.

Я не зажгла свет. Пусть думает, что я плачу. Пусть.

«А я больше не плачу», — вытерла я руками глаза.

Я составляю план. Первый пункт: «Завтра. Найти риелтора».

Второй: «Встретить из командировки Крылова».