Глава 26

Телефон завибрировал снова, когда я уже подъезжала к офисному центру. На экране высветилось имя моей старшей дочери — «Лиза».

Сердце екнуло. Я не была готова к этому разговору. Не сейчас. Не когда все внутри еще перемолото в ледяную крошку. Но не ответить — значит поселить в ней еще больший страх. Она звонила уже не первый раз. Нельзя было дальше тянуть.

Я припарковалась и взяла трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Привет, солнышко. — Мам, наконец-то! — в ее голосе слышались одновременно облегчение и легкая обида. — Я тебе пятый раз звоню! У вас что, связь пропала? Не дозвониться не до тебя, не до папы! Вы что, улетели отдыхать и в роуминге, а мне ничего не сказали? Я же волнуюсь!

Ее слова, такие живые и нормальные, были будто из другой жизни. Я закусила губу. — Нет, мы не улетели. Просто... тут дела. Суматоха. — Какие еще дела? Каникулы же! — Лиза, как всегда, почуяла фальшь. Она всегда была умной и проницательной девочкой. — Что-то случилось? С бабушкой? Со Степой? — Нет, нет, все живы-здоровы, — поторопилась я успокоить, но это была ошибка. — А с папой что? — ее вопрос прозвучал резко. — Он тоже «жив-здоров»? Почему он не берет трубку?

Молчание с моей стороны стало красноречивее любых слов. — Мама. Говори. Что происходит? — ее голос стал тише, но тверже. — Почему мне ничего не сказали, если что-то серьезное? Я ведь не маленькая! Я вообще-то вас люблю и очень переживаю! Ты же знаешь, что я далеко…

— Лиза, дорогая, у тебя сессия, последний курс, — начала я юлить, чувствуя, как слабею под ее напором. — Не хотела тебя тревожить. Все уладится... — Что уладится?! — она почти крикнула в трубку. — Мама, перестань меня обманывать! Я все равно узнаю! От друзей, от знакомых, из сплетен! Лучше скажи сейчас! Сама! Что там у вас происходит, черт возьми!

— Не ругайся! Я…

— Говори уже!

В ее голосе звучала уже не обида, а паника. Она знала отца. И знала, что если мама молчит — дело плохо.

Я закрыла глаза. Сопротивляться не было сил. И, если честно, не было смысла. Она уже действительно взрослая. И это ее семья сейчас рушится. Она имеет право знать. — Папа... у него есть другая женщина. Похоже давно. А вчера... он забрал Степу с прогулки у бабушки, никого не предупредив. Все думали, что... что его похитили. Была полиция, паника. А он... он назвал это «сюрпризом». В общем, у нас здесь дурдом полный.

На другом конце провода воцарилась гробовая тишина. Потом я услышала резкий, прерывистый вдох. — Что? — слово прозвучало шепотом. — Какую женщину? Какой сюрприз? Мама, ты что, шутишь?

И понеслось. Вопросы, как град:

— Кто она? Ты ее знаешь? Давно — это сколько? А он... он признался? Он что, собирается уходить? Он что, вообще в своем уме? Как он мог Степу так напугать?! Бабушку! Это же чудовищно!

Она не кричала. Она говорила быстро, сдавленно, и в каждом ее слове читалось растущее потрясение и непонимание. Ее мир, в котором любимый папа — успешный, немного строгий, но надежный, которые ее всегда баловал и называл своей принцессой — трещал по швам.

— Я не знаю, что у него в голове, что он там собирается, и вообще, что творит, — честно ответила я, когда поток вопросов на секунду иссяк. — Но я собираюсь подавать на развод. И ограничить его общение со Степой. После этого... «сюрприза». Я буду бороться за сына.

— Развод? И что теперь делать? — ее голос прозвучал потерянно, по-детски.

Именно этот вопрос выбил у меня почву из-под ног. Потому что я сама не знала на него ответа. Не до конца.

— Теперь... теперь война, — тихо сказала я. — Юридическая, грязная. И я в нее ввязалась. Мне жаль, что тебе пришлось это узнать так. И в такое время.

Наступила долгая пауза. Я слышала, как она шмыгает носом, пытаясь взять себя в руки. — Мам, — ее голос тихий и грустный резанул прямо по сердцу, — Может... может мне приехать? — робко спросила она. — Я брошу все и приеду. Тебе же плохо. И Степе... — Нет! — мой ответ был резким и мгновенным. — Ты не бросаешь сессию. Ты доучиваешься. Это сейчас твоя самая важная задача. Здесь я справлюсь. Я должна справиться. Бабушка на моей стороне. Адвокат хороший. Ты ничем не поможешь, только будешь переживать еще и за сессию. Сдавай все и приезжай. Такие вещи не делаются по щелчку пальцев. Разбирательство может идти месяцами.

— Но что же делать-то? — в ее голосе снова прозвучала та самая, потерянная детская нотка, от которой сжималось сердце. — Что теперь делать нам? Мне? Я не могу просто сидеть тут и зубрить конспекты, зная, что у вас там ад!

Я закрыла глаза. Этот вопрос висел в воздухе, между нами давящий и высасывающий последние силы. «Что делать?» Как жить дальше, когда фундамент, на котором стояла наша жизнь, оказался гнилым? — Будем жить дальше, — сказала я, и это звучало как заклинание, как обещание, которое я давала больше ей, чем себе. — День за днем. Сначала переживем это. Потом... потом посмотрим. Но мы будем. Ты, я, Степа. Мы — останемся семьей. А он... он сделал свой выбор.

— Я не могу в это поверить, — прошептала она. — Я тоже не могла. Но теперь приходится. И тебе — тоже. Прости, что обрушила это на тебя. — Я люблю тебя, мама, — сказала она, и в голосе ее снова задрожали слезы. — Держись, ладно? Хочешь, я каждый вечер буду звонить? — Хочу. Очень. Я люблю тебя, дочка.

Мы положили трубки. Я сидела в машине, глядя на фасад солидного здания, где меня ждал адвокат. И в ушах еще звенел ее голос: «Что же делать?»

На него по-прежнему не было ответа. Но теперь к холодной решимости внутри прибавилось что-то еще — острая, режущая ответственность. За Лизу. За Степку. За то, чтобы у них все-таки осталась семья. Пусть и не та, о которой они мечтали. Но — живая, настоящая и защищенная.

И ради этого можно было стать кем угодно. Даже безжалостным «киллером» для его безупречной репутации. Я глубоко вдохнула и вышла из машины.

Пора было учиться отвечать на этот вопрос действиями.