Глава 27

Было глубоко за полночь, но новостей о сыне так и не было. Я вся извелась. Металась по пустому дому раненым зверем.

Дом был пуст. Как после ядерной войны. В нем остались только призраки: отблеск елочных гирлянд на идеально чистом полу, запах вчерашнего кофе, который уже казался затхлым, и гуляющие сквозняки в огромных комнатах.

Каждый звук — скрип паркета, гул холодильника — отдавался в тишине гулким, пугающим эхом. Эта роскошь, эта выверенная до миллиметра красота, которую я когда-то так любила, теперь давила. Она была похожа на шикарную, стерильную ловушку.

Я ходила из комнаты в комнату, не находя себе места. Руки сами тянулись к телефону — позвонить свекрови, спросить, как она, успокоилась ли. Нет ли новостей? Но я останавливала себя.

Маргарита Петровна не девочка, она переживала свой шок и свое унижение еще сильнее меня. Лишний раз дергать ее, выпытывать детали — было жестоко. Мы обе теперь были в разных углах одного и того же разгромленного ринга.

Нервы были натянуты до предела. В голове снова и снова проигрывался разговор с Лизой, ее потерянное «что делать?». И леденящее спокойствие адвоката Дмитрия, который после нашего совещания сказал: «Первое заседание по вашему иску через две недели. Будьте готовы, что он попытается выйти на контакт. Любой контакт — это риск. Избегайте».

Как избегать человека, который живет в том же доме, что и я? Который имеет ключи? Да что там! Имеет полное право делать здесь все, что угодно!

И в этот момент я услышала звук — не скрип, а грохот. Ключ, не попадая в замочную скважину, звякнул о металл. Раз, другой, снова. Потом тяжелые, неуверенные шаги в прихожей. Упала вешалка.

Приглушенное чертыхание.

— Проклятье.

Дверь в гостиную распахнулась, и он вошел. Вернее, ввалился.

Сергей.

Лицо расплывшееся, глаза мутные, дорогой шерстяной свитер был чем-то испачкан — пятно от чего-то темного. От него волной накатило тяжелым, сладковатым запахом дорогого коньяка, смешанным с потом и агрессией.

Он был пьян. Причем пьян капитально.

Я растерянно уставилась на него.

Он замер посреди комнаты, с трудом фокусируя на мне взгляд. Потом его губы растянулись в кривую, недобрую усмешку. — А... хозяйка... пируешь на руинах нашей счастливой жизни? — его язык заплетался.

— Ты что, пьяный за рулем был? — вырвалось у меня первое, что пришло в голову. Ужас от одной этой мысли был сильнее отвращения.

Он махнул рукой, чуть не потеряв равновесие. — Где был... там меня уже нет... — он гордо выпрямился, пошатнулся и плюхнулся на диван, откинув голову на спинку. — Все в поря-адке...

Меня начало трясти. Не от страха перед ним. От страха за другое. — Сергей. Где Степа? — спросила я, делая шаг вперед. Голос прозвучал тихо, но с таким напряжением, что, кажется, мог своими децибелами разбить стекло.

Он приоткрыл один глаз. — Степа? В Караганде.

Мозг на секунду отказался воспринимать эти слова. Караганда? Это что, шутка? Бред пьяного человека? — Что ты несешь? Где мой сын? — я уже почти кричала, подступая к дивану.

— Мой сын, — поправил он с пьяной обстоятельностью, не открывая глаз. — И у него... все в порядке. Поехал... с друзьями. На дачу. К друзьям. Все культурно.

«На дачу. К друзьям.»

— Что за чушь?

Но в его тоне не было ни капли шутки. Была наглая, пьяная уверенность в том, что он вправе распоряжаться жизнью нашего ребенка как хочет. И снова — без предупреждения. Без моего ведома.

Все внутри взорвалось. Выдержка, стратегия, планы — все сгорело в одно мгновение, оставив только слепую, животную ярость. — Ты что с ним сделал?! — истеричный крик сорвался с моих губ. Я бросилась на него, забыв обо всем. Не для того, чтобы ударить — чтобы трясти, чтобы выбить из него правду, вернуть сына. — Где он?! Говори сейчас же!

Мои кулаки обрушились на его грудь, плечи. Он не ожидал такой ярости. Сначала он просто отмахивался, но потом, с рычанием, вскочил и с силой схватил меня за запястья.

Его хватка была железной, пьяная сила делала ее опасной. Он притянул меня к себе так близко, что я почувствовала на лице его тяжелое, перегаром пахнущее дыхание.

— Угомонись, дура! — прошипел он сквозь зубы. Его глаза, мутные, но теперь полные злобного осознания, впились в меня. — Будешь делать так, как я скажу... будешь слушаться... и может, я тебе разрешу с ним видеться. А будешь шавок своих адвокатских на меня натравливать...

Он дернул меня еще ближе, и его голос стал тише, страшнее, обретая какую-то чудовищную, пьяную «трезвость». — ...устрою так, что уснешь и не проснешься. Или полетишь на незабываемый отдых, где без вести пропадешь. Поняла? Ты думаешь, ты с твоим бумажками чего-то стоишь? Я могу стереть тебя в порошок. И никто даже не пикнет. Потому что я — здесь власть. А ты — никто. И всегда будешь никем. Поняла меня?

Он отпустил мои руки с таким толчком, что я отлетела и едва удержалась на ногах. Он снова тяжело рухнул на диван, удовлетворенно хмыкнул и закрыл глаза, будто только что произнес не смертную угрозу, а деловую установку.

Я стояла, потирая запястья, на которых уже проступали красные следы от его пальцев. Дрожь была уже не от ярости. От леденящего, абсолютного ужаса.

Это была не просто пьяная блажь. В его словах, в этом взгляде, была та самая, голая, ничем не прикрытая уверенность сильного в своей безнаказанности. Он не блефовал. Он верил в то, что говорил.

И самое страшное — он уже начал действовать. Забрав Степу.

Куда? К кому? «К друзьям». Это мог быть кто угодно. Кристина? Ее знакомые? Или просто няня на какой-нибудь съемной квартире, пока он тут пьянствует и угрожает?

Бедный мой мальчик! Наверное страху натерпелся…

Я отступила в тень, в дверной проем, не сводя с него глаз. Он уже начал похрапывать. А я стояла в пустом, холодном доме, с одной только мыслью, кричащей в голове: «У него мой сын. И он только что пообещал меня убить. И адвокат с бумажками бессилен против пьяного монстра на моем диване».

Мне нужно было звонить. Кому? Полиции? И сказать что? «Мой пьяный муж угрожает мне и забрал сына»? Они приедут, разбудят его, он скажет, что это семейная ссора, что сын у родственников, а я — истеричка. И уедут. А потом... потом он сдержит слово.

Впервые за всю эту войну я почувствовала не просто опасность. Я почувствовала смертельный, физический страх. И поняла, что правила игры снова изменились. Теперь это была не только юридическая битва. Это была борьба за выживание. И первое, что нужно было сделать — любой ценой узнать, где Степа. А второе — немедленно убрать из зоны досягаемости все острые предметы и спрятать ключи от машины. Потому что пьяный монстр на диване мог проснуться в любую минуту.

Я стояла в тени дверного проема и смотрела на него. На этого человека, растянувшегося на нашем диване в гостиной за полмиллиона. Его рот был приоткрыт, из него вырывалось хриплое, прерывистое похрапывание. Одна рука бессильно свесилась, пальцы почти касались пола. На лице — бледность, пот, размытые черты алкогольного забытья.

Я не узнавала его.

Это была не та метаморфоза, когда человек стареет или болеет. Это было что-то иное. Будто под тонкой, привычной кожей Сергея — все это время жил и рос кто-то другой. Чужой. А сейчас, в пьяном угаре и ярости, этот чужой просто разорвал привычную оболочку и выполз наружу во всей своей уродливой наготе.

Я прожила с этим человеком двадцать пять лет. Двадцать пять! Да всю жизнь, считай! Мы спали в одной постели. Я засыпала под звук его дыхания. Я знала, как он морщит нос, когда пьет слишком крепкий кофе, и как смешно сопит, когда простужен. Я рожала от него двоих детей. Переживала с ним его первые бизнес-провалы и первые серьезные победы. Мы вместе выбирали обои для этой самой гостиной, споря об оттенках бежевого. Я помнила его руки — такими, какими они были в двадцать лет, и такими, какими они стали сейчас, — на моей коже…

Как? Как все это могло в один миг перевернуться? Куда делся мой человек? Тот, который мог быть нежным, который переживал за детей, который, бывало, приносил мне чай в постель просто так? Был ли он вообще? Или это была просто удобная для него роль? Роль примерного семьянина, которую он играл ровно до тех пор, пока ему было комфортно. А как только появилась возможность сбросить маску — без последствий, как он думал, — он сбросил ее без сожаления.

Что с ним случилось? Деньги? Власть? Уверенность в своей безнаказанности, которая разъела все человеческое, как кислота? Или этот чужой, этот монстр с холодными глазами и пьяными угрозами, сидел в нем всегда? Дремал где-то глубоко, а я, слепая и влюбленная, просто отказывалась замечать трещины в его лицемерной оболочке? Может, та самая первая «Кристина» десять лет назад была не случайностью, а первым звоночком? А я, убаюканная его извинениями и подарками, просто затыкала уши?

От этих мыслей становилось физически плохо. Горло сжимал спазм. Это было не просто предательство. Это было крушение всего. Вся моя жизнь, все воспоминания, вся любовь, боль, радость — все это было с ним.

А теперь выяснялось, что «он» — это мираж. Призрак. А настоящий он — вот он, на диване, воняющий перегаром и обещающий меня уничтожить.

От этого осознания мир не рухнул. Он стал плоским, черно-белым и абсолютно беззвучным. Как в глухонемом кино. Я смотрела на спящее тело на диване и не чувствовала ничего. Ни любви, ни ненависти, даже страха теперь не было. Была пустота. И в этой пустоте рождалось одно-единственное, хрупкое, но твердое знание.

Тот человек, которого я любила, — мертв. Его, возможно, никогда и не было. А этот, здесь, — враг. Самый опасный из всех возможных, потому что он знает обо мне все. Знает, где я сплю. Знает, что я люблю есть на завтрак. Знает, как напугать меня до полусмерти. И играет на этом.

И с врагом не живут под одной крышей. Не делят воспоминания. С врагом — воюют. На уничтожение.

Я аккуратно отступила из гостиной и пошла наверх. В комнату Степы. Я закрыла дверь, села на его кровать, обняла его подушку, пахнущую детским шампунем, и стала планировать не бракоразводный процесс, а эвакуацию. Потому что дом, в котором спит враг, — больше не дом. Это поле боя. А на поле боя оставаться на ночь — самоубийство. Особенно когда враг только что пообещал, что я могу не проснуться.

Вот только перед этим следовало сделать один звонок…