Глава 37

Я вышла из отдела и только на улице позволила себе выдохнуть. Морозный воздух обжег легкие, но вместе с этим пришло и странное облегчение.

В кармане пальто лежала визитка — плотная, твердая, с тиснеными буквами. Я достала ее, пробежала глазами: «Вадим Сергеевич Кольцов». И номер. Только номер. Ни должности, ни звания. Просто имя и телефон.

— Ну и зачем ты мне? — прошептала я, глядя на карточку. Потом спрятала обратно и быстро пошла к машине.

Ира встретила меня в дверях с таким видом, будто я не в отдел ходила, а на свидание с президентом. — Ну? — она выскочила в коридор, едва я успела разуться. — Как прошло? Что он сказал? Долго ты там была! Зачем так долго? Он тебя пытал? — подруга скалилась во все тридцать два и заговорчески играла бровями.

Я рассмеялась — первый раз за последние сутки искренне. — Ир, это был допрос, а не свидание. Он задавал вопросы, я отвечала. Все.

— Какие вопросы? — она потащила меня на кухню, усадила за стол и сунула в руки чашку с горячим чаем. — Личные? Профессиональные? Он смотрел на тебя? Как смотрел?

— Ир, — я закатила глаза, но щеки предательски потеплели. — Он смотрел как следователь. У него кабинет, папки, протоколы. Какие там взгляды?

— А вот не скажи! — Ира села напротив и мечтательно подперла щеку рукой. — Я его в лифте видела на прошлой неделе. Он в форме был. Идет такой — высокий, плечи широкие, виски седые, а глаза — умные, пронзительные. Я чуть сумку не выронила, честное слово! Ты видела его глаза? Видела?

— Видела, — призналась я, отпивая чай. — Обычные глаза. Серые, кажется.

— Серые! — Ира всплеснула руками. — Они стальные! Они видят тебя насквозь! Я когда с ним в лифте ехала, мне казалось, он все мои грехи насквозь видит! М-м-м… Какой мужчина… А ты говоришь — обычные!

Я улыбнулась. Ира так восторженно описывала Вадима, что это было почти смешно. Почти. Где-то внутри шевельнулось что-то неловкое. Она так явно на него запала. А он... он вчера смотрел на меня. И дал мне свой личный номер. Не ей. Мне.

— Ладно, — я поставила чашку. — Где Степа? — Спит, — Ира махнула рукой. — Наигрался, наелся печенья и вырубился. Ты иди отдыхай, я покараулю.

Я поблагодарила и ушла в комнату, где Ира постелила мне на диване. Легла, закрыла глаза. Но сон не шел. Я достала визитку, снова посмотрела на нее. «Вадим Сергеевич Кольцов». Просто имя. И номер. Зачем он дал его мне? Профессиональная вежливость? Или...

Я заставила себя убрать карточку в сумку и выключить свет.

Ночь была странной.

Мне снился он. Не кабинет, не допрос — просто он. Сидел напротив в каком-то уютном кафе, улыбался, и его глаза — Ира права, они были стальные, но теплые одновременно — смотрели на меня. Во сне я чувствовала себя спокойно. Впервые за долгие недели — спокойно и безопасно.

Я проснулась среди ночи с бешено колотящимся сердцем. Села на диване, обхватила голову руками.

— Что ты творишь? — прошептала я себе. — Ты еще не разведена. У тебя муж — чудовище, ребенок на руках, война с адвокатами, приют под угрозой. А ты... ты спишь и видишь какого-то мужика, которого видела два раза в жизни!

И главное — Ира. Подруга, которая приютила нас, которая рисковала всем, которая с таким восторгом говорила о нем. Как я могу даже думать о нем, зная, что она... что он ей нравится?

Мне стало стыдно. Физически, до жжения в груди. Я легла, уставилась в потолок и заставила себя думать о другом. О суде. О бумагах. О Сергее. О том, как защитить Степу. Но перед глазами все равно стояли его глаза — и этот странный, теплый взгляд, которым он смотрел на меня, когда говорил: «Тем более с такими красивыми».

Под утро я провалилась в тяжелый, беспокойный сон. И мне снова приснился он.

***

Я проснулась от того, что Степа тыкал меня в плечо. — Мам, а тетя Ира говорит, что мы будем печь блинчики! Ты вставай давай!

Я открыла глаза. За окном было серое, зимнее утро. На кухне уже звенела посудой Ирина и пахло чем-то вкусным.

— Иду, сынок, — я потянулась и села.

В голове все еще плавали обрывки сна. Я тряхнула головой, прогоняя их, и пошла умываться.

На кухне Ира уже вовсю хозяйничала. Она взбивала тесто и напевала что-то веселое. Увидев меня, хитро прищурилась.

— Ну что, выспалась? Сны сладкие снились?

Я покраснела. Сама не знала почему. — Обычные, — буркнула я, усаживая Степу за стол. — Ага, — Ира многозначительно подняла бровь. — А чего тогда краснеешь?

— Ир, отстань, — я отвернулась к плите, делая вид, что проверяю блинчики.

Но она не отставала. Весь завтрак она рассказывала про Вадима — какой он герой, как вовремя появился, как здорово выглядит в форме. Степа слушал с интересом. — А дядя Вадим — он милиционер? — спросил он с набитым ртом. — Полицейский, солнышко, — поправила Ира. — Он защищает хороших людей от плохих. Как от твоего папы, например.

Степа задумался. — Папа плохой? — тихо спросил он. — Папа просто запутался, — быстро сказала я, обнимая его. — Но дядя Вадим помогает нам, чтобы все было хорошо.

Я посмотрела на Иру поверх головы сына. Она неуверенно улыбнулась, но в ее глазах мелькнуло что-то странное. Не ревность, нет. Скорее, смирение. Будто она уже что-то для себя решила.

После завтрака, пока Степа смотрел мультики, мы мыли посуду. Ира вдруг сказала:

— Кать, я, наверное, погорячилась вчера. С этим Вадимом. Ты не думай, я не буду... ну, лезть.

Я замерла с чашкой в руках. — Ир, ты чего? Куда лезть? Он просто помог нам. Говорить не о чем.

— Ага, — она усмехнулась. — Просто помог. И дал личный номер. И смотрел только на тебя. Кать, я не слепая.

Я не знала, что ответить. Ком встал в горле. — Ир, если ты... — Никаких «если», — перебила она. — Ты моя подруга. И если уж кому-то из нас двоих светит счастье с таким мужиком — пусть лучше ты. Ты заслужила. А я... я найду своего. Может, у него друг есть.

Она засмеялась, но в этом смехе было что-то грустное. Я обняла ее, прижала к себе. — Спасибо, — прошептала я. — За все.

— Ладно-ладно, — она отстранилась и шмыгнула носом. — Давай уже, собирайся. У тебя сегодня суд, если помнишь.

Я кивнула и пошла одеваться. В кармане пальто все еще лежала визитка. Я коснулась ее пальцами и вдруг поняла: сегодня, в суде, мне очень захочется, чтобы кто-то был рядом. Просто так. Не как адвокат, а как... человек.

Но я запретила себе даже думать об этом. Война еще не закончена. И думать о личном — непозволительная роскошь… Пока.