Глава 17

— Мне никогда не нужны были твои деньги.

Он останавливается, перестает трогать мое тело, целовать в губы. Хотя до этого, несмотря на слова и взаимные обвинения, его руки наполняли меня истомой. Сладким предвкушением. За эти долгие месяцы мы растеряли способность разговаривать, думать и заботиться друг о друге. Но, как бы там ни было, он все равно мне не чужой.

Елисей молчит. Такое чувство, что Андриевский просто не знает, как еще остановить лавину, катящуюся на нас. Понимаю, его пугает неизбежность нашего развода.

— Можно я пойду спать?

Все еще молча, откатывается, отпуская меня. И я поднимаюсь на второй этаж. Отчего-то победительницей я себя не ощущаю. На лестнице оборачиваюсь. Елисей сидит на диване, опустив голову, опершись локтями на колени, и в каком-то нервно-судорожном состоянии потирает свои широкие ладони. Когда я смотрю на него, вот такого расстроенного и как будто бы загнанного в угол моим отказом, мне хочется на все плюнуть и простить. А потом я опять вспоминаю все, что было, и накручиваю себя по новой.

Всю ночь я плохо сплю. Кручусь с боку на бок. То замерзая, то сгорая под пуховым одеялом. Я люблю спать в теплом коконе, даже летом, но в эту ночь меня нервируют воспоминания, сомнения и боль. Отключаюсь под утро без сил, передумав и перекрутив в голове все что только можно.

Глаза открываю ближе к одиннадцати. Кажется, я проспала целую вечность. Сползаю с кровати, иду к окну. Надо жить дальше!

Раскрыв шторы, подставляю лицо солнцу. Сегодня ясная погода, хочется пойти подышать, может быть, даже побегать. И заодно избавиться от всех горестей прошедших недель. Все равно прямо сейчас ничего не изменить. А теплые лучи приятно ласкают кожу даже через стекло, заставляя улыбнуться. Грустно, немного тускло, но все-таки улыбнуться.

Накинув халат, чувствую дискомфорт в животе, он бурчит о голоде. Потянувшись, выхожу из комнаты. Снизу доносится приятная мелодичная музыка. Слышен звон посуды, закипает чайник. Обоняние цепляет приятный аромат блинов. Наверное, Людмила Никитична пришла помочь по хозяйству. Обычно она что-то готовит, после чего убирается в доме.

Но на кухне совсем не она. А мой обнаженный по пояс муж. Неожиданно — рабочий день в разгаре. А он босой, из одежды только серые, низко сидящие на крепкой заднице спортивные штаны. Увидев его смуглую спину, я теряюсь. С одной стороны, я возмущена, его здесь не должно быть. А с другой — как это ни противно моей гордости, в глубине души я рада его видеть.

Он ловко орудует сковородой, то опуская, то поднимая ее. Тесто равномерно растекается по поверхности. При этом мышцы спины перекатываются, сильные руки демонстрируют всю свою крепость и рельеф. Виден фрагмент его татуировки на плече. Я хорошо знаю этот темный четкий кельтский узор, я не раз очерчивала его языком в порыве страсти.

— Проснулась, спящая красавица? — Не оборачиваясь чувствует мое присутствие муж.

— Ты почему не на работе?

Зря я не надела тапки. Пол холодный, приходится переступать с ноги на ногу. Муж не отвечает, заметив то, как я мнусь. Ставит сковороду на огонь и делает несколько шагов ко мне. Не успеваю охнуть, как оказываюсь на стуле. Он садится передо мной на корточки и, глядя снизу вверх, растирает ступни.

— Зря не сделали теплый пол и на первом этаже. Мое упущение.

Его массажные движения застигают меня врасплох, я не успеваю сообразить, что нужно сопротивляться. Приятные ощущения молниеносно бегут по телу, обжигая ноги и бедра. Он ловко разминает пальчики ног, ступни и пятки, и вот мне уже совсем не холодно.

Хочется оттолкнуть, но мозг на мгновение отключается, уж очень приятно, вперед выходят сладкие инстинкты. Мое тело само по себе истосковалось по мужу, и это ужасно, учитывая, что мы на грани развода.

Он смотрит жадно, голодными глазами, но отвергнуть себя не дает. Отпускает раньше, чем я успеваю подобрать нужные слова.

— Я не на работе, потому что сейчас есть дела поважнее. Черт, блин сгорел, — хрипло смеется супруг, и от этого звука по позвоночнику ползут мурашки.

Я всегда любила… Или люблю этот звук. Черт меня разберет. Сама не знаю. Разве может человек так хорошо притворяться? Да и зачем? Ничего его рядом со мной не держит, у нас нет детей, на имущество я не претендую.

— С утра сбегал в магазин. Погода отличная, как раз для пробежки, купил твоего любимого клубничного варенья. Надо сказать Никитичне, чтобы в следующем году сварила хотя бы пару баночек. А то малиновое она сварганила, а твое любимое — нет.

— Ну, только если сам будешь есть. А ты клубничное не любишь. — Прячу ноги на перекладину стула, с недоверием кошусь на Елисея. — Меня-то уже здесь не будет.

На мой выпад он внимания не обращает. Ставит передо мной пустую тарелку и еще одну — с горкой золотистых блинов. Андриевский умеет готовить. Делает это хорошо и вкусно. Только давно уже перестал. И, оказывается, мне этого сильно не хватало.

Стараюсь быть строгой и суровой, но при этом совершенно случайно поднимаю глаза, цепляясь взглядом за его мужественное тело: жесткий рельефный пресс и мощную грудь с заманчивыми коричневыми сосками. Одергиваю себя. Уж лучше есть блины, чем заглядываться на мужа-изменника.

— Перестань, солнышко, я тебя никуда не отпущу. — Садится напротив, берет и себе тарелку.

Подает мне сметану. Ухаживает, наливая в креманку варенье. Мне наши отношения всегда нравились тем, что Елисей для меня был тем самым отцом, которого в моей жизни, по сути, никогда не было. Может быть, в этом есть что-то неправильное, но нас обоих устраивало. И заводило — мое запретно-сексуальное подчинение ему. Не чувствуя себя взрослой, я нуждалась в таком мужчине, как Елисей, позволяющем заниматься только творчеством, решающем все мои житейские проблемы. А его привлекала моя неприкрытая наивность. Но потом он забросил меня, перестал уделять внимание, навязчиво опекать, и я потухла, зациклившись на ревности.

Ем — это лучше, чем спорить с ним. Все равно я жутко голодная. Я вообще устала от бесконечных разборок.

— Спасибо. Вкусно. — Жую блин, стараясь сделать лицо как можно более равнодушным.

— Я рад. — Чувствую, что муж улыбается.

А затем, спохватившись, наклоняется куда-то под стол. Скорее всего, где-то здесь он бросил портфель с документами. Ничего нового: сейчас погрузится в чтение и забудет о моем существовании.

— Вот. — Неожиданно удивляет, подает мне бумаги. Продолжаю жевать. — Утром приезжал курьер. Дело Паши закрыто. Мои юристы выложились на все сто процентов. Он свободен. Все обвинения сняты.

— Ему больше не грозит срок? — поднимаю глаза на мужа и тут же натыкаюсь на его пронзительный, полный надежды и чего-то еще — теплого и глубокого — взгляд.

— Нет. Пашу уже отпустили. Правда, пришлось внести внушительный залог…

— Я все отдам. — Откладываю вилку с наколотым на нее блином, внимательно читаю.

— Обязательно, — саркастически смеется муж. — Ты же знаешь, я бы помог ему в любом случае. Мне нужно было хоть как-то удержать тебя. Иначе ты могла наломать дров. Тянул время. На самом деле мне нужна ты, Снежа. А Паша был шансом. Я бы помог.

Пропускаю его слова мимо ушей, продолжая читать. Лучше так, чем слушать Андриевского, потому что от его слов сердцу тревожно, несмотря на то что оно сладко ноет, аж сжимается.

Дура я глупая. Кто хочет развестись, тот сразу разводится, а не ищет причины, чтобы оправдать неверного мужа. А я ведь уже собиралась точно-точно и опять… Смотрю на него, и прошлое... Наше сладкое, томное, вкусное, будоражащее прошлое потихонечку перевешивает ревность.

Говорю же — дура. А что, если изменял и изменяет? А если не изменял?

— Теперь у меня нет повода ждать до Нового года, Елисей. А у тебя нет причин и возможности меня удерживать. Могу подать на развод прямо сегодня.

Он молчит. А я перевожу взгляд на оставленный возле кофемашины телефон. Он сделал для меня капучино с корицей, все как я люблю. Елисей, постукивая вилкой, замечает, куда именно я смотрю.

— Я его отключил. Никакого беззвучного режима. Он мертв полностью, — привлекательным хриплым голосом произносит мой муж и смотрит на меня в упор.

Да так проникновенно, будто не видел тысячу лет. И словно желает провести вечность, пожирая меня глазами. Сглатываю слюну. Сомнения сжирают меня. Зачем ему удерживать меня, если это не любовь?

Ошибся. Не уделял внимания, заработался. Теперь исправляется. Кажется, искренне старается все наладить.

Или стал изменять, поэтому и не уделял… Кошмар, так и до дурки недалеко.

— А если самолеты с радаров пропадут, господин Андриевский? Как они без тебя справятся?

— Ну и хрен с ними. С самолетами. Главное, чтобы ты никуда не делась с моих радаров, — чувственно произносит муж, а я опускаю глаза в тарелку, чтобы не поддаться его напору окончательно.