Глава 39

— Ну вроде все на сегодня. Есть над чем поразмыслить, да, Елисей Игнатьевич? — Приостанавливается в дверях довольный собой Федор.

Кивнув, смотрю не на него, а на жену. Помощник покидает кабинет, а она никуда не ушла, все так же сидит в уголке, социальные сети просматривает. Хочется поменяться с ней местами, упасть в кресло и усадить ее к себе на колени.

— Почему ты все еще здесь? — игриво шепчу, сменив тон с делового на ласковый.

Не зову Снежу по имени. Но она догадывается, что это я ей. Несмотря на то что в этот момент заходит секретарша и подсовывает мне бумаги на подпись. Строптивая скульпторша и по совместительству любимая жена поднимает на меня свои красивые, томные глаза.

— Там твоя горгулья, не хочу, чтобы она меня поклевала. Теперь, когда у нее муж изменяет, она точно выколет мне глаза, если встретит в темном тамбуре.

Отводит взгляд, продолжает пялиться в телефон. Пока мы с Лысенко разбирались в паучьем клубке, Игорь забрал гаджет у сестры и привез его сюда.

— Владиславу убрала охрана. Я больше не планирую с ней сюсюкаться.

— Ну да, теперь можно, когда Петр официально предатель, уже не для кого стараться.

— Да, ежик, ты права. Теперь можно слать всех к черту. Жаль, мое воспитание не позволило мне сделать это с самого начала.

Она отрывается от экрана.

— Зато со мной все это было в порядке вещей. Если змеюку утащили в клетку, я, пожалуй, пойду.

Знаю, что был не прав, игнорируя ее опасения насчет меня и Лады. Но ругаться и доказывать устал. В теле остро ощущается слабость. Кажется, я так утомлен голодом, стрессом и холодом супруги, что сил удерживать ее больше не остается. Поэтому, вместо того чтобы вскочить с места и перегородить ей путь, я, тяжело вздохнув, говорю:

— Иди. — А сам укладываюсь на стол.

Она впадает в ступор. Снежа, которая гордо встала с кресла и уже собралась было линять, почему-то останавливается. Добить, видимо, хочет. Закрываю глаза.

Не слышно звука распахивающейся двери. И скрипа ручки. Через окно она, что ли, ушла?!

— Эй, ты в порядке? — тихонько спрашивает моя супруга, которой так сильно на меня плевать, что она, аккуратно приблизившись, замирает в метре от стола.

— А что?! Я думал, ты будешь рада, если я откину копыта.

— Ты точно в порядке? У тебя возраст такой: инфаркты инсульты, давление. А тут столько всего сразу. Может, надо тонометр принести?

— Приятно. Моя молодая жена записала меня в пенсионеры.

— Тебя же друг предал все-таки, это не то что жена подала на развод. Куда большая трагедия. Важное событие, вдруг жахнуло?

Не могу не рассмеяться, хотя глаз не открываю. Продолжаю лежать.

— Я скорее от голода умру.

— Мужчина весом семьдесят килограмм может существовать без еды в среднем двадцать дней.

И снова смеюсь в свои ладони. Какая же у меня умная, талантливая и интересная жена. А еще красавица. Сам себе завидую.

— Проверять будем? Сколько я продержусь без еды, — приглушенно, но слова различить можно.

— Так иди поешь. Чего улегся?! — Приоткрываю один глаз, топчется возле меня. — У тебя вон сколько дел, Елисей, на тебя тысячи людей работают. От тебя зависит судьба многих семей.

— Переживаешь за них? — глухо бубню в рукав пиджака.

— Да! Тебе надо питаться. Ты же генеральный директор. А если экстренная ситуация?! С самолетами что-то, аэропорт, не дай бог, перестанет функционировать, а ты тут дурака валяешь. Слышишь! Все-таки, если голова болит или кружится, надо измерить давление!

Снежа подходит совсем близко и, тронув меня за плечо, толкает. Ей не видно, а я все так же улыбаюсь.

Она не уходит, потому что просто не хочет уходить. Заботится.

— А я, может, голодовку объявляю, — поднимаю голову и смотрю на нее.

Прямо в глаза. Приклеивая ее взгляд к себе. Снежа сейчас такая милая. Она растерялась и не знает, что делать. Душа просит беситься и снова встать в позу. Но после выступления Лады у меня в приемной она, кажется, наконец-то поверила, что я ей не изменял. Тогда, получается, обижаться нужно только на отсутствие внимания. Но его теперь хоть отбавляй. Поэтому она и подвисла. Ведь люди разводятся, когда не хотят жить вместе, а так ли сильно Снежана Андриевская этого желает? И к тому же… А вдруг я и вправду голодовку объявил?

— Ты шутишь, Елисей, — хмурится, руки скрещивает, губки дует.

— Я?! — улыбаюсь ей. — Нет. Буду до утра здесь сидеть. Зачем мне куда-то идти? Дом у меня пустой, даже домработница в больнице.

— А что с Людмилой Никитичной?

Оказывается, в эту игру можно играть, поменявшись ролями. Когда я за ней бегаю, она выпендривается. Может, надо как в «Онегине»:

«Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей!»

— А тебе какая разница? Ты же съехала из нашего дома.

— Ну, если с человеком что-то произошло, я должна об этом знать.

— Иди! Ты же куда-то собиралась. Мы справимся. — И снова ложусь на стол.

— Ты так и будешь лежать, Елисей?! Сходи куда-нибудь поешь! Меня это уже бесит.

Моя горячая штучка.

— Нет.

— Что значит нет?! Что ты как маленький! Иди сейчас же ешь! Получается, ты только завтракал? Уже спать скоро ложиться.

— Нет!

— Ну и лежи!

— Я и лежу. — Перекатываюсь на другую щеку.

Жена забавно топчется на месте. Знал бы, что эта фигня сработает, давно бы начал ее шантажировать. Чего не сделаешь ради любви. Можно было бы на подоконник залезть и пугнуть ее, что спрыгнуть собираюсь.

А она психует. Но мне так приятно. Потому что ей не все равно.

— Что мне сделать, чтобы ты пошел есть, Андриевский?

— Ты иди, а я подумаю, — снова улыбаюсь, уткнувшись носом в рукав пиджака.

— Детский сад какой-то, взрослый мужик, а ведет себя как ребенок! Я никуда не пойду, пока не буду уверена, что ты поел.

— Есть кое-что, что ты можешь сделать, — и я соглашусь идти.

Она охает. Ухает. Ахает. Десять раз меняет позы, я одним глазом вижу только ее ноги, но могу представить, как она кусает губы, закатывает глаза и меняет положение рук.

— Если это какие-то грязные штучки, то я сразу говорю нет, даже не мечтай!

— Я пойду есть, если ты пойдешь со мной. — Поднимаю голову.

Она думает примерно секунду.

— Хорошо, я пойду с тобой, — шипит она сквозь зубы, хотя, не хотела бы, давно плюнула бы на меня. — Ты, Андриевский, в курсе, что шантаж наказывается лишением свободы от семи до пятнадцати и взысканием штрафа до миллиона рублей?

Умница моя. Подрываюсь с места, беру свои вещи и, довольный как слон, хватаю ее за руку.

У двери останавливаюсь.

— А можно один поцелуй, ну пока мы не в общественном месте, для аппетита, как говорится? — ухмыляюсь во все свои тридцать два.

— Не наглей. Я тебе палец, а ты мне всю руку решил откусить?

— Ладно. — Соединяю наши ладони, а сам то и дело поглядываю, как моя красавица жена, которая еще с утра собиралась разводиться, теперь идет со мной за руку в ресторан.

Мы снова в лифте. А он волшебный. Так и тянет меня в нем дичь творить: приставать, трогать, ласкаться. И, хотя она вырвала ладошку из моих лап и усиленно делает вид, будто мы соседи по парте, обстановка обязывает. Рука сама тянется к нашей любимой кнопке «стоп».

— Не вздумай! — вскрикивает моя Снежка.

Но когда я ее слушался?!

И, пока она возмущенно обзывает меня разными словами, я активно зажимаю ее в углу. Если даже и умру с голоду, то, по крайней мере, нацеловавшись досыта.

Обнаглев вкрай, сдавливаю ее попку, засунув ладони под куртку. Впиваюсь в губы, дразню языком. Она что-то мычит о заявлении в полицию, в который раз пытаясь оказать сопротивление, но в то же время вся трепещет и мякнет в моих руках. И получается что-то вроде анекдота про петуха и курицу: «А не слишком ли быстро я бегу?» Так и Снежка моя: вроде бы и сопротивляется, но глаза закатывает и между возмущениями постанывает от удовольствия.

Ох уж этот развод под Новый год. Никак у нас с ним не складывается.