Глава 38

— Улька, а давай начнем все сначала? — голос Нестерова, не пойму, пьяный?

— Ой, нет. Я теперь точно знаю, что не надо нам ничего возвращать. У нас с тобой разная жизнь, нам даже пересечься толком негде. Зачем? — от неожиданного предложения села на диван. Какое-то волнение внутри, о чем оно?

— Нестерова, — впервые за много лет брака Гошка называл меня по фамилии, как будто показывая мою принадлежность себе. — Ну разве тебе плохо было? Вот если убрать, что мои измены вылезли, что в наших отношениях было не так? Дома я почти всегда ночевал, а если и нет, то для этого были очень веские причины. Деньги у тебя были, захотела реализации — пожалуйста. Я же мог ультимативно тебя дома посадить, чтобы ты мне носки руками стирала и трусы штопала. Так нет. И о том, что ты никак не забеременеешь — я тебя тоже никогда не упрекал.

От последних слов сперло все дыхание, ком подкатил к горлу и перекрыл воздух. Оказывается, я виновата, что не могу забеременеть. В этом только моя вина. Слезы предательски выпадают из глаз.

— А может, это ты виноват, что ребенка нет? Моя вина-то в чем? — зачем я только вляпалась в его игры, что я хочу этим доказать?

— Ну, ты же знаешь, что мои головастики активны. А раз ребеночка нет...

— С твоей половой активностью, я думаю, на стороне уже десяток наберется, — от слез чешется нос, хочется шмыгнуть, но не могу, это сразу покажет Гошке, что я расклеилась.

— Вот, а теперь все забудем и начнем сначала. Хочешь, знакомство устроим, сделаем вид, что ничего не было, а все прошлое — страшный сон. Мы проснулись и нет ничего.

— Нет. Гош, в моей жизни появился другой самый главный человек, — я имею в виду себя, но Нестерову такое сложно понять.

— Ага, Костя? Вот так товарищ, руку помощи протянул, а потом в койку к моей жене сиганул. Ну, мужик. Найду его, башку просажу, — шипит в трубку, быстро меня интонацию.

— А ты где сейчас? — не то чтобы мне было это интересно, но надо перевести разговор в другое русло. Не знаю в какое, просто в другое.

— Под подъездом сижу. Под чужим. Меня к себе Сашка не пустила, между прочим, по твоей вине. Какого хрена, ты ее в чат этих тупых куриц запихнула? Она же не моделька, она девушка, которая меня вдохновляла. А ты все сломала. Знаешь, Ульяна, а ты и правда баба-беда, все, что происходит рядом с тобой, какое-то подгнившее.

— О, правда поперла. Гош, ты уж определись, ты мне для чего позвонил? В дерьмо в очередной раз окунуть, только просил домой вернуться, а теперь рассказываешь, что у како-то телочки под дверью сидишь.

— Да ты тупая, понимаешь. Уля, ты как винная пробка — тупая. И прока от тебя нет.

— Вот, это правильный вариант. На этом наш диалог окончен.

Кладу трубку.

Сворачиваюсь клубочком на диване, хочется выть, как маленький щенок, который потерялся. Так тяжело строить из себя сильную, независимую женщину, самой разруливать все ситуации. Но прошлое из груди и памяти так просто не выбросить.

Как же больно осознавать, что Гошка сделал выбор не в мою сторону. Что им руководило, когда он в первый раз, уже будучи в браке, полез под чужую юбку?

Закусываю губы изнутри, больно, во рту солено. НУжно найти себе какое-то занятие, как можно убрать все эти мысли. Гошка, я тебя так любила.

Пытаюсь уснуть, от волнения в жжёт в грудной клетке, снова кислотность поднялась. Я уже с этим и к врачу ходила, говорит, меньше волнуйтесь, пейте Альмагель. Дома в кухне на полке стоит, а тут ничего нет. Топаю в кухню, ищу соду.

На кончике ложки белый порошок, засыпаю в рот поглубже, чтобы вкуса не чувствовать. Глоток воды.

Может, завтра в лес уехать и орать там, пока голосовые связки не порвутся.

Больно, тошно, хоть головой бейся. Мое “белое пальто” медленно сползает под табуреточку. Когда-то в каком-то ток-шоу видела, неоднократно, как женщины стелятся перед своими мужиками-подонками, в ноги им падают, просят вернутся назад. Или принимают их назад после многих лет издевательств.

Я тогда себе обещала не упасть на это дно, и не упаду. Я себе обещала, но почему же никто не говорит, как это больно, когда тебя предают. Что на пике ты готова отказаться от любых слов и ползти, просить умолять, падать в ноги. Противно. От себя противно.

Вставай Улька. Есть те, кому сейчас хуже, и они держатся. А ты... А я тряпка, снова поскуливаю.

Изжога отступила. Можно топать в кровать. Завтра найду себе новое дело, кому буду дарить свою любовь.

В комнате темно, свет от фонаря почти не проникает.

Ярким пятном светится телефон.

Улька, а я кроме тебя, никому не нужен, оказывается. Так это еще пока с деньгами, а Гришка нас всех скоро по миру пустит, тогда я снова стану никем. И ничем.

Да уж. Иногда нужно упасть на самое дно, воды нахлебаться, с жизнью попрощаться, а потом оттолкнуться от дна и начать все заново.

Мой синдром спасателя быстро встрепенулся, ему только и надо кому-то сопли вытереть. А вдруг Нестеров собой что-то сделает, как мне потом жить? Я же себе никогда этого не прощу. Рациональная часть тоже не дремлет — Он взрослый человек, ответственность за его жизнь, только на нем. Бред.

Где ты? Скинь адрес.

У меня и Сашин номер есть. Может, пусть подберет его. Хотя... зачем я туда лезу. Ульяна! Если бы я могла надавать себе по щекам, я бы это незамедлительно сделала. Смотрю в оконное отражение, в глаза. Они плохо видны, но это сейчас не имеет значения.

Уля, включи голову, он тебя предал. Такое не прощают. Пожалуйста, мы с тобой найдем выход. Обнимаю себя крепко, глажу по плечам.

Свердлова 23. У шестого подъезда, я знал, что ты простишь.

Нет, Гош, не прощу.

Копирую сообщение и отправляю Галине Анатольевне, с припиской. Заберите с улицы сына, замерзнет.