Глава 40. Георгий

Сижу под чужим подъездом, как бездомная собака, ничего не хочу. Улька ко мне не вернется, а жаль. Я-то думал, она сейчас подумает обо мне, послушает мое нытье и простит. Она же сердобольная. Мы же нормальной парой были, планы строили, о чем-то мечтали. Почему все сломалось?

— И долго ты тут сидеть будешь? — знакомый голос, как будто вернул меня в детство. Мама, по ощущениям, как будто со школьного собрания вернулась, а я не успел спрятаться в платяной шкаф. Или спрятался, а Гришка меня сдал.

— Пока в землю не в расту. Мам, ты зачем приехала? Тебе ночью заняться нечем, там папу грей, спи — режим в твоем возрасте важен. Меньше морщин, меньше седины — дольше молодость.

— Гена, ты только послушай, зачем я, родная мать приехала. Чтобы тебя, сынок, — последнее слово она так выделила, что можно подумать, что вместила в него всю-всю злобу и обиду на весь мир, — в человека снова превратить. Поехали домой, ты пьяный?

Рядом семенит отец, молчит, немного качает головой в такт.

— Домой? А где мой дом? — специально вытягиваю ноги, чтобы показать матери, что мне все равно на ее мнение.

Отец бьет носком ботинка по моей ноге.

— Ты как с матерью разговариваешь! Сопляк! Бегом домой! К матери в машину садись, а я твою заберу.

Встаю, как дряхлая старуха, поднывая. Кажется, в последний раз меня так забирали домой — на выпускном в девятом классе.

Я ужрался в нулину, еле передвигал ногами, падал на клумбы и орал, что я буду здесь жить. Дома тогда досталось, мать со мной месяц не разговаривала, плевалась в мою сторону, кормила меня отдельно, всеми силами показали мне, что я — изгой.

Отец толкает меня к маминой машине, сам вытаскивает из моего кармана ключи от моей машины.

Сажусь к маме.

— Ну, — поворачиваюсь к ней. — Ты мне снова бойкот устроишь? Сделаешь вид, что я зассаный котенок, и чтобы до меня дошло, я должен сидеть в углу и рыдать? Мам, я очень взрослый человек. Очень! Не надо меня воспитывать, пожалуйста!

Мама молчит, становится похожа на Шапокляк, лицо заостряется, сутулится, тонкие пальцы сильнее сжимают руль.

— Георгий, ты меня не выводи! Сам знаешь, если я замолчу, то очень надолго. И что ты потом будешь делать? Ульянушке своей ты в триста лет не нужен, думаю, она уже мужика себе нового нашла. Я не понимаю, откуда у тебя тяга к разврату. Ты не забывай, ты старший брат, с тебя Гришка пример берет. И что ты ему показываешь?

— Ты сейчас серьезно? Да мне до младшенького семимильными шагами месяц топать.

— Им прикрываться не надо, свои мозги должны быть.

— Мам, ты мне в машине решила мозги вынести, так вот, они уже по стеклам стекают. Я пойду?

Мама вставляет ключ в систему зажигания, от злости не может долго держать сцепление. Машина дергается и останавливается, как вкопанная.

— Ты на ней, зачем злость вымещаешь? — громко цокаю, хотел сделать потише — не получилось.

— Георгий, перестань себя так вести! Что ты себе позволяешь! Ульянка на тебя так влияет, распустила тебя! — шипит, борется с машиной. И выигрывает битву, авто ревет и рвет с места.

Едем, мама соблюдает все правила движения, что меня бесит еще больше.

— Твоя жена тебя никогда и не любила, — разговаривает как будто сама с собой. — Женщина, когда любит, она следит за мужем, и в прямом, и в переносном смысле. И штаны постирает, и проследит, чтобы эти штаны домой вовремя пришли, а не шатались не пойми где. А то у них свободные отношения. Как она могла не замечать, что у тебя бабы кругом, — бьет по рулю.

— Вижу, что папу ты в ежовых рукавицах держишь, что он рот боится открыть, как телок на привязи. Останови, я выйду.

Мама смотрит на меня, на лице выражение, как будто ей какашку под нос подсунули. Когда же она поймет, что я мужик, который к ней уже никакого отношения, по сути не имеет.

— А как ты узнала, что я тут сижу? Только не говори, что с папой по дворам ездили, убитой урбанистикой любовались. А тут раз, и сына случайно увидела, так и было, правда?

— Почему же. Тебя твоя жена сдала, боится, что сдохнешь в сугробе.

— Вот, мам, а ты все время говоришь, что Ульянка большая дура. А она обо мне беспокоится. Ну с тобой я не хочу обсуждать наши с ней проблемы, думаю, мы помиримся.

— Помиримся? А думаешь, надо? Если ты свой половой орган, — мама произносит это слово с такой брезгливостью, — несешь к другой женщине, может, и не надо возвращать ваши отношения. Ты все равно не остановишься.

Блин, вот как мама со всем своим брюзжанием иногда может говорить что-то путное.

— Я подумаю, — плюю словами в ответ.

— Подумает он, о чем думать — то будешь? Мозгов у тебя нет, сам под откос пошел и брата за собой.

О, снова Гришку вспомнили, а это тот момент, когда я не могу промолчать.

— Мам, я-то всегда не очень. А с Гришкой что делать будем? Парень-то идет по наклонной.

— Милый, ты в свои трусишки смотри, а не в братишкины.

— Я тебе уже говорил, что у него долги. Как я понимаю, что большие, вероятно, огромные. Он мне ничего не говорит, только через нашего менеджера все узнаю.

Там не десяток тысяч, а несколько миллионов.

Мама поворачивается ко мне, брови в кучу.

— Сколько?

— Мам, там охренительно большая сумма. Огромная просто. И чем он ее будет отдавать, я не знаю. Видишь, как быстро я со своих проблем могу перевести разговор.

— Нет, ты говорил, что у него долги, но откуда такие. На что он эти деньги тратил? Недвижимости у него нет, машина если только, но и она не вчера куплена.

— Телочки, — как тяну эти слова, как медовую жвачку. — А вообще не знаю. Где он сейчас, может, тоже где-то под подъездом сидит, давайте подберем и семейный совет устроим.

Поднимаю указательный палец вверх, как будто придумал гениальную мысль.

Набираю быстро Гришку.

— Брат, — по голосу слышу, что он еле на ногах стоит. — Ты с Улькой помирился, а то нам очень надо денег.

— Я в процессе, — матери подмигиваю, чтобы молчала, а то она уже решила рот открыть и все мне испортить. — Слушай, а давай я сейчас приеду, и мы с тобой решим, как поступить.

— А давай! Я у вас на доме тусуюсь, только входи без звонка, а то кошечек моих разбудишь.

— А он что кошек разводит? — мама шепотом.

— Ага, а еще фиалки... на подоконнике. Поехали в дом, я тебя сейчас с котятами и познакомлю.

Набираю папе, предупреждаю, что меняем курс.

Дальше едем молча. Прям представляю, как мама в своей голове строит планы. Она сейчас приедет, а там бедный Гриша в окружении пяти серых и пушистых котят, меняет им корм, чистит лоточки. Думаю, она уже готовит речь, чтобы ткнуть меня носом, рассказать, как я заблуждаюсь.

Подъезжаем. Во всем доме горит свет.

— Это чтобы фиалки хорошо росли, — в глубине души радуюсь, пусть и мама посмотрит на сыночку с другой стороны.

Как и обещал брату не звоню, дверь открываю своим ключом. Маму пропускаю вперед, потом тащится отец. Завершаю нашу делегацию.

Мама входит в комнату, несколько пар женской обуви валяется у входа.

— С кошечкиных лапок, наверное.

Мама поднимает удивленные глаза. Напротив стоит девушка, топлес. Немного заспанная.

— Гриша, к нам кажется, гости.