Глава 26

Анна. В отделении полиции покорно ожидаю своей участи. Всё происходит как в тумане: я чувствую, как холодные капли пота стекают по спине, но не могу до конца осознать реальность происходящего. Мир кажется каким-то искажённым, неправильным, словно это всё сон, который никак не желает заканчиваться. Меня переводят в маленькую, тускло освещённую комнату, и я остаюсь одна на несколько минут, слушая, как сердце гулко бьётся в груди. Дверь открывается, и в комнату входит следователь – высокий мужчина с жёстким, колючим взглядом. Движения его угловатые и дёрганые, под глазами тёмные круги – печать усталости. Он садится напротив и открывает папку с бумагами. – Понимаете, в чём вас обвиняют? – резко спрашивает он, решая не тратиться на любезности. – Нет. Он протягивает мне лист бумаги, исписанный мелкими кривыми буквами. Читаю. Перечитываю каждый абзац по три раза, потому что смысл написанного ускользает. Руки дрожат. Вика обвиняет меня в нападении. В том, что я её толкнула и пыталась намеренно причинить вред её ребёнку. – Это всё ложь, – переворачиваю заявление текстом вниз, припечатывая к столу. – Что именно? – Всё, до последнего слова. Следователь медленно достаёт из папки ещё бумаги и кладёт передо мной. – Вот. Экспертиза. Всё задокументировано. – Говорит холодно, почти безразлично. Для него это всего лишь работа, рутина, и ему наплевать, что сейчас он ломает мою жизнь. – Знаете, Анна Ивановна, это всё может закончиться для вас тюремным сроком. – Что? – А то, что инкриминируют вам умышленное нападение с причинением тяжкого вреда здоровью. Черепно-мозговую травму гражданке Хивревой вы обеспечили. Множественные ушибы. Я уже молчу о моральной травме. Закроем вас, скажем, на пару лет. Пара лет? За что? Я ничего не делала! Но я молчу. Горло сводит спазмом, словно вокруг моей шеи сжимается невидимая удавка. – Анна, вы готовы к сотрудничеству? Молчу, уткнувшись взглядом в глухую стену. – Анна? Сдавленно выругавшись, следователь встаёт и уходит, но уже спустя минуту ко мне заходит другой мужчина. – Ну что, будем молчать? – Его голос проносится по маленькой комнатке раскатом грома. – Думаете, это вам поможет? Неверная стратегия! Я не отвечаю, лишь сжимаю покрепче зубы. Он давит. Спрашивает одно и то же, задавая одинаковые вопросы по кругу. Но я упрямо молчу, понимая, что любое моё слово может быть использовано против меня. Я должна держаться. Я не должна ничего говорить. – Что же вы такая упрямая? – шипит он, разглядывая меня с каким-то мерзким любопытством. – Признайтесь, и вам дадут условку. Выйдете и забудете об этом как о страшном сне. Не ведусь. Я знаю, что они хотят от меня признания, но я не сделала того, в чём меня обвиняют. Упорно молчу, хотя внутри всё кричит в истерике. И снова смена главных действующих лиц. На этот раз приходит женщина: пышнотелая и краснощёкая, с добрыми глазами, ярко подведёнными изумрудным карандашом. Её голос мягок, а взгляд участлив и полон сочувствия. Она занимает стул напротив и смотрит так, словно понимает моё состояние. – Знаете, – начинает она тихо, – я вижу, что вам здесь нелегко. У вас есть дочь, верно? Смахиваю ладонью подступившую к краю глаза слезу. – Да, у меня тоже дочь, – женщина трактует мой жест, как желание выйти на диалог. – Девочки такие чувствительные, они очень привязаны к маме. Вы же хотите вернуться к своей доченьке как можно скорей? Шмыгаю носом. – Конечно, вы не хотите, чтобы это всё растянулось, да? Анна, послушайте, если вы признаетесь, это заметно упростит и ускорит процесс. Никто не хочет, чтобы вы сели. Получите условное наказание, и всё закончится. Её мягкость сбивает меня с толку. На миг мне хочется поверить ей, признаться даже в том, чего не совершала, но я сжимаю губы. Сейчас молчание – моя единственная защита. Женщина, устало вздохнув, поднимается с места. Выходит. И всё начинается сначала. Меня ругают, давят, кричат, язвят, а затем мягко вынуждают признаться. И снова. Снова. Эти эмоциональные качели так изматывают меня, что я теряю счёт времени. Сколько я уже здесь? Часа три? Пять? А может, сутки? Этот адский аттракцион на мгновение останавливается, когда в комнату заглядывает уже знакомый мне «зелёный» лейтенант. – Анна, к вам пришли, – говорит он, поджимая обветренные губы. – У вас есть три минуты.