Глава 28

Анна. Мне начинает казаться, что время остановилось. На стенах нет часов, но я чувствую, как мучительно долго тянется каждая секунда, словно издеваясь надо мной. Нервное напряжение сжимает меня в тиски – звуки шагов за дверью заставляют вздрагивать. Что скажут в школе, когда узнают об этом инциденте? Меня уволят? Наверняка. Хотя это не главное, о чём мне сейчас приходится беспокоиться. Голова тяжелая, будто мне хорошенько приложили по затылку. Измотанность накатывает, словно волна, заливая всё внутри топлёным свинцом. Я потеряла счёт бесконечным однотипным вопросам и людям, что сменяют друг друга, пытаясь меня подловить и заставить признаться в том, чего я не делала. Но я молчу. Что им сказать? Что всё это чушь? Как будто кому-то здесь действительно важна правда. Дверь скрипит, и я давлю в себе очередной тяжёлый вздох. В дверях замирает мужчина, которого я не видела раньше. Он уже в годах, в его волосах серебрится седина. Лицо с глубокими морщинами, складками и заломами, и отражается на этом лице усталость вселенских масштабов. – Здравствуйте, – говорит он, избегая прямого контакта глаза в глаза. Медленно проходит ближе, но не садится на стул напротив, как делали другие. Вместо этого опирается бёдрами о край стола и присаживается прямо на него. Закусывает щёку изнутри, сверля взглядом стену. – Что ж, Анна… Анна… – он делает паузу, подглядывая в свёрнутые трубочкой листы бумаги в руках. – Анна Ивановна. Прошу прощения, если мои коллеги вели себя неподобающим образом. – Неподобающим образом? Меня пытались вынудить подписаться под тем, чего я не совершала. Это, по-вашему, работа доблестных правоохранительных органов? Чьи же права вы охраняете? Уж явно не мои. – Бардак… Кругом бардак… – Бубнит он неразборчиво и отстранённо, словно самому себе. – Рыба, как вам известно, гниёт с головы. Вы перешли кому-то дорогу? – С чего вы взяли? – Анна Ивановна, я вижу, что вы адекватная женщина. Вменяемая. Мы запросили характеристику с вашего места работы: не придраться. Сложно поверить, что вы набросились на беременную. – Я не набрасывалась! – Сжимаю зубы, теряя терпение. – Мы знаем. Знаем. Затруднительно, или я бы даже сказал бесполезно бороться с системой, когда она вдруг начинает бороться с тобой. К счастью, Анна Ивановна, друзья у вас очень хорошие. Смотрю на него, хлопая ресницами и не понимая, к чему он клонит. Голова гудит, как после долгого сна, и даже смысл слов доходит до меня с опозданием. – Мы больше не задерживаем вас, – его голос звучит будто издалека. – Отпускаете? – У нас нет никаких оснований, чтобы вас задерживать и уж тем более арестовывать. Извините… За всё это, – он пространно взмахивает в воздухе руками. – А как же Виктория? Он на мгновение хмурится. – Это уже не ваша проблема. Ею займёмся мы. – Значит, я могу идти? – почти шепчу, боясь спугнуть или сглазить этот внезапный поворот. Жду подвоха. – Идите, конечно. Я вас провожу, – говорит он, кивая подбородком в сторону двери. – Вас уже ждут. Ждут! Неужели это правда? Отпускают? Ноги от длительного сидения подкашиваются, и мне кажется, что я вот-вот упаду. Шаг, ещё шаг – и вот я уже за пределами мрачной комнаты. И эти презрительные недоверчивые взгляды позади. Меня провожают к выходу. Иду за следователем по коридорам, не чувствуя ни себя, ни окружающего мира. Всё вокруг как в тумане. Запахи, свет, звуки – они где-то далеко. Наконец, последние двери распахиваются передо мной, и я выхожу на свежий воздух. Холод пробирает до костей, но в груди, где-то глубоко внутри, под рёбрами, разливается тепло. – Мама! – Родной голос раскалывает мир на две неравные части. Всё-всё плохое тут же испаряется. Маша с разбегу впечатывается в моё тело, едва не снеся меня с ног. Подхватываю её на ручки и кружу… Кружу, зацеловывая любимую мордашку: холодный носик-пуговку, розовые щёчки! – Машенька! Моя девочка! Моя сладкая! Моя-моя-моя! – Мама, – маленькие ладошки обхватывают моё лицо, пальчики гладят по бровям. – Зачем ты уехала? – Просто нужно было сделать кое-что важное. Но теперь я с тобой. – Папа переживал, – говорит Матюша, наивно хлопая глазками и прижимаясь к моей ноге. – Эй, не пали контору, партизан, – Егор с улыбкой лохматит волосы сына. – Ну как ты, Ань? Прости, что так долго. Наверное он, бедолага, весь день в мыле, искал способы, как меня достать. Не побрился даже с утра. В той же домашней футболке, что был за завтраком. Мужественный. Красивый. И глаза эти честные, добрые, смотрят прямо в душу. – Это ты прости, что заставила похлопотать. Спасибо. – Аня, ты сделала все свои дела? – Тянет меня за штанину Матвей. – Ты больше не уедешь от нас? Присаживаюсь, усаживая Машу на одно колено, Матвея – на другое. Маленькие, доверчиво жмущиеся ко мне комочки, ищущие тепла. Обнимаю птенчиков и чувствую… Я наконец-то дома!