Глава 1

Запах мебельной мастики — терпкий, с ноткой воска и далеким, едва уловимым ароматом кедра — всегда успокаивал меня лучше любых транквилизаторов. В этом запахе была честность. Дерево не умеет лгать: если оно гнилое внутри, никакая полировка этого не скроет.

Я медленно вела мягкой ветошью по поверхности обеденного стола. Массив красного дерева под моими пальцами отзывался глубоким, матовым блеском. Двадцать лет назад, когда мы с Левой только въехали в эту квартиру, стол был облезлым сиротой с трещиной через всю столешницу. Я выхаживала его неделями. Шпаклевала, шлифовала, наносила слой за слоем лак, пока он не превратился в алтарь нашего семейного благополучия.

Сегодня этому алтарю предстояло выдержать юбилейный ужин. Двадцать лет. Фарфоровая свадьба.

Я взглянула на свои руки. Кожа на суставах была сухой, несмотря на литры дорогого крема, который я втирала в нее каждое утро. Мелкая древесная пыль — вечный спутник реставратора — казалось, въелась в сами поры. Лева не любил эти следы. Он хотел, чтобы я пахла «Шанелью», а не скипидаром и столярным клеем. Для него мой талант был досадным хобби, чем-то вроде вышивания крестиком, а не профессией, которая когда-то кормила нас обоих.

— Еще один штрих, — прошептала я сама себе, поправляя столовое серебро.

На белой скатерти всё выглядело стерильно. Хрусталь ловил блики люстры, утка в духовке уже доходила до той стадии, когда мясо само сползает с кости, а аромат апельсинов и розмарина должен был вытеснить из гостиной дух моей мастерской.

Я подошла к зеркалу в прихожей. Из зазеркалья на меня смотрела женщина, которую я едва узнавала. Красное платье — подарок Льва на прошлую годовщину — сидело на мне так плотно, что дышать приходилось короткими, осторожными глотками. Он всегда покупал мне вещи на размер меньше, словно надеялся, что одежда заставит мое тело подчиниться его представлениям о красоте. Ткань впивалась в подмышки, подчеркивала округлость живота, которую я так старательно пыталась скрыть.

— Ты прекрасна, Регина, — сказала я своему отражению, но голос прозвучал фальшиво, как скрип несмазанной дверной петли.

Я поправила высокую прическу. Волосы были затянуты так туго, что кожа на висках горела. Лева любил этот «статусный» вид. Он говорил, что жена вице-президента крупной компании не может позволить себе ходить с распущенными волосами, как какая-нибудь девчонка-подмастерье.

На часах было восемь вечера.

Лев должен был вернуться в семь. Совещание по новому тендеру, разумеется. В последние полгода тендеры, переговоры и «срочные вылеты» стали постоянными гостями в нашем доме, вытесняя самого Льва.

Я достала телефон. Экран был пуст. Ни сообщений, ни пропущенных.

— Антон? — я набрала номер сына, надеясь, что хотя бы он уже на подходе.— Мам, я не приду, — голос сына был сухим и каким-то отстраненным. На заднем фоне слышалась громкая музыка и смех. — У нас тут зачетная неделя, мы с ребятами в библиотеке... ну, то есть, в кафе, готовимся. Извини. Папу поздравь от меня.— Но Антон, сегодня двадцать лет... Я утку приготовила. Ту самую, с апельсинами.— Мам, ну какую утку? Поешьте сами, романтика и всё такое. Давай, пока.

В трубке пошли короткие гудки. Я медленно опустила руку. «Библиотека» в кафе. Ложь сына была такой неуклюжей, что мне стало физически больно. Антон всегда был «папиным сыном». Лев учил его, что сантименты — это для слабых, а семейные ужины — пережиток прошлого. А я... я просто обеспечивала им обоим идеальный тыл, надеясь, что за это меня будут ценить.

Я вернулась в гостиную. Свечи на столе уже начали оплывать, роняя парафиновые слезы на скатерть. Я взяла нож и аккуратно срезала наплыв. Даже в такие моменты я не могла допустить небрежности.

Вдруг я заметила её. Маленькая, едва заметная царапина на поверхности стола. Как она здесь появилась? Я ведь только что всё отполировала. Я коснулась дерева пальцем. Царапина была глубокой, она шла наперекорез волокнам, разрушая идеальный узор. Мое сердце забилось чаще. Это был плохой знак. В мире антиквариата такие повреждения называют «раной».

Телефон на кухонной стойке завибрировал, заставив меня вздрогнуть. Я бросилась к нему, уверенная, что это Лев.

Номер был скрыт.

— Алло? Лева, это ты? — я почти задыхалась от облегчения.— Регина Ворошилова? — голос в трубке был женским. Холодным, лишенным эмоций, как голос автоответчика в морге.— Да, я. Кто это?— Ваш муж сейчас в отеле «Метрополь». Номер четыреста два. Поторопитесь, если не хотите пропустить десерт. Утка, боюсь, уже остыла.

Связь прервалась.

Я стояла посреди кухни, сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове воцарилась странная, звенящая тишина. «Отель Метрополь». Номер 402. Десерт.

Это чья-то злая шутка. Лилия? Нет, Лилия Рюмочкина, моя единственная подруга, при всей её язвительности, никогда бы так не поступила. Конкуренты Льва? Возможно. Лев всегда говорил, что у него много врагов.

Я посмотрела на стол. Царапина на красном дереве словно стала шире. Она насмехалась надо мной.

— Это ошибка, — прошептала я. — Он на совещании. Он просто задерживается.

Я набрала номер Льва. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Обычно я бы села на диван и ждала. Я бы придумала тысячу оправданий. Я бы поверила в разряженную батарею, в пробки, в инопланетное похищение. Но голос в трубке... он знал про утку. Никто, кроме домашних, не знал, что я готовлю сегодня именно утку.

Я сорвала пальто с вешалки, даже не потрудившись сменить туфли на шпильках. Мои рабочие ботинки с железными носами остались в мастерской, а здесь, в этой глянцевой жизни, у меня были только неудобные лодочки, в которых каждый шаг был пыткой.

Такси приехало через пять минут. Водитель, хмурый мужчина с запахом дешевого табака, мельком взглянул на мое красное платье и вечернюю прическу.— В «Метрополь», пожалуйста. Быстрее.

Город за окном расплывался в грязных пятнах уличных фонарей. Липкий декабрьский снег ложился на асфальт и тут же превращался в серую кашу. Я смотрела на свои руки, судорожно сжимающие сумочку. На безымянном пальце блестело кольцо с бриллиантом — подарок Льва на десятилетие брака. Тогда он сказал, что этот камень такой же твердый и вечный, как наши чувства.

Какая ирония. Бриллиант — это всего лишь углерод, который долго находился под давлением. Я тоже была под давлением. Двадцать лет я спрессовывала свои желания, свой характер, свой голос, чтобы стать для него этим блестящим дополнением.

— Приехали, — буркнул таксист.

Отель «Метрополь» встретил меня помпезным блеском золота и тяжелыми портьерами. Здесь пахло большими деньгами и старой властью. Я вошла в холл, и на мгновение мне захотелось развернуться и бежать. Я чувствовала себя здесь нелепо. Мое красное платье, которое дома казалось праздничным, здесь выглядело вызывающе дешевым на фоне сдержанной роскоши интерьеров.

Шпильки цокали по мраморному полу, привлекая внимание скучающих портье.

— Добрый вечер, — я подошла к стойке, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мой муж, Лев Ворошилов... он должен был заказать здесь столик или... номер.— Одну минуту, мадам, — молодой человек за стойкой начал быстро перебирать клавиши компьютера.

Его взгляд был вежливым и пустым. Такие люди умеют хранить чужие секреты, если за них уплачено.

— Простите, господин Ворошилов не бронировал столик в ресторане на сегодня.— А номер? Четыреста два?

Портье на секунду замер. Его брови едва заметно дрогнули.— Этот номер забронирован на имя господина Редькина.

Редькин. Фамилия ассистентки Льва, Анастасии. Я вспомнила эту девочку — тонкие запястья, огромные испуганные глаза и вечная готовность бежать за кофе по первому щелчку Льва. Лев всегда говорил, что взял её из жалости: «Сирота, из провинции, старается девчонка».

— Благодарю, — выдохнула я и направилась к лифтам.

Сердце колотилось в горло, мешая дышать. Тесное платье теперь казалось удавкой. Я нажала кнопку четвертого этажа. Зеркальные стенки лифта отражали женщину с бледным лицом и растрепанной прядью волос, выбившейся из безупречной прически.

— Это просто деловая встреча, — сказала я своему отражению. — Он помогает ей с каким-то вопросом. Лев — благородный человек.

Лифт звякнул, двери разошлись. Коридор был залит мягким, приглушенным светом. Ковролин скрадывал звуки моих шагов. Я шла, считая номера. 400... 401...

402

Я остановилась перед массивной дубовой дверью. Дерево было великолепным — старый английский дуб, покрытый темным воском. В любой другой ситуации я бы залюбовалась фактурой, но сейчас я видела только преграду.

Из-за двери доносился приглушенный смех. Мужской голос — низкий, бархатный, такой знакомый, что у меня подкосились ноги. И женский — высокий, звенящий, как колокольчик.

Я не стала стучать. Рука сама легла на ручку. Дверь была не заперта. Видимо, они были слишком заняты друг другом, чтобы думать о безопасности.

Я толкнула створку и вошла.

В номере пахло дорогим шампанским и клубникой. Свет был приглушен, работали только торшеры в углах комнаты. На широкой кровати, набросив на плечи шелковый халат — тот самый, изумрудный, который я купила для нашего несостоявшегося отпуска в Италии — сидела Анастасия. Она выглядела как картинка из модного журнала: распущенные светлые волосы, капли шампанского на коже, и эта торжествующая улыбка, которую она даже не успела спрятать.

Лев стоял у бара спиной ко мне. На нем не было пиджака, воротник белой сорочки был расстегнут. Он как раз наполнял бокалы.

— Настенька, ты просто не представляешь, как мне надоела эта утка, — сказал он, не оборачиваясь. — Двадцать лет одно и то же. Одинаковые разговоры, одинаковые ужины, одинаковый запах лака в доме. Иногда мне кажется, что я живу в мебельной мастерской, а не в квартире.

Он обернулся, держа два бокала в руках, и замер.

Я видела, как в его глазах мгновенно проносится целая гамма чувств: шок, гнев, а затем — ледяное, презрительное равнодушие. Он не бросился оправдываться. Он не попытался прикрыть Анастасию. Он просто медленно отпил из своего бокала.

— Регина? Ты всегда была склонна к драматическим эффектам, но это уже чересчур.

Я молчала. Я не могла выдавить ни слова. Все те оправдания, которые я строила в такси, рассыпались в прах. Передо мной стоял чужой человек. Мужчина, которого я создавала по кусочкам двадцать лет, вычищая его привычки, подбирая ему галстуки, исправляя его ошибки в отчетах.

— Как ты могла... зайти сюда? — Лев поставил бокал на столик. — Кто дал тебе право вламываться в частный номер?

Анастасия на кровати заерзала, пытаясь плотнее запахнуть изумрудный шелк. В её глазах не было стыда — только любопытство хищницы, наблюдающей за агонией жертвы.

— Сегодня наш юбилей, Лева, — наконец выдавила я. Голос был чужим, надтреснутым. — Утка на столе. Свечи...— Юбилей чего, Регина? — он усмехнулся, и эта усмешка была острее любого моего резца. — Юбилей твоего занудства? Посмотри на себя. Ты же вся в пыли. Даже здесь, в этом платье, от тебя веет скукой и нафталином. Тебе не кажется, что двадцати лет этой каторги вполне достаточно?

Он подошел к Анастасии и, глядя мне прямо в глаза, сделал то, что окончательно разрушило мой мир. Он сел на край кровати и медленно, по-хозяйски положил ладонь на поясницу девушки. Его пальцы нежно поглаживали шелк халата, спускаясь чуть ниже, к самому изгибу бедра.

Это был жест высшего доверия и интимности. Жест, который принадлежал мне. Который он повторял каждое утро на нашей кухне, пока я варила ему кофе.

— Настя — это жизнь, — тихо сказал он. — А ты, Регина... ты просто старый шкаф, который жалко выбросить, но на который уже давно неприятно смотреть.

В номере стало невыносимо жарко. Кислород закончился. Я смотрела на его руку на чужой пояснице и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Не с криком, не с грохотом. А тихо, как осыпается старая краска с забытого холста.

Я развернулась и вышла в коридор. Дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая их смех, который, как мне показалось, зазвучал снова.

Я шла к лифту, а в голове билась только одна мысль: утка. Нужно выключить духовку. Иначе в доме начнется пожар.

Но пожар уже начался. И я знала, что от моей прежней жизни не останется даже пепла.