Глава 2

Металлический блеск лифтовых дверей в «Метрополе» был таким безупречным, что в нем можно было рассмотреть каждую пору на лице. Я стояла, уставившись в это серебристое зеркало, и видела чужачку. Красное платье, которое дома казалось броней, здесь выглядело как крик о помощи. Прядь волос, выбившаяся из прически, напоминала трещину на дорогом фарфоре.

Лифт звякнул, приглашающе распахнув створки. Глубокая кабина, отделанная деревом и зеркалами, пахла дорогим табаком и успехом. Мне нужно было просто шагнуть внутрь. Спуститься вниз, сесть в такси, вернуться в квартиру, выключить духовку и… что? Исчезнуть? Стать той самой пылью под ногами Льва, о которой он только что говорил?

Внезапно я услышала тихий, едва различимый звук. Треснула нитка. Там, под правой мышкой, где тесная ткань платья впивалась в плоть, шов не выдержал. Этот крошечный, почти незаметный щелчок прозвучал в моей голове как выстрел стартового пистолета. Старая оболочка лопалась. Жизнь, которую я так старательно «реставрировала» все эти годы, больше не держала форму.

Я не зашла в лифт. Двери закрылись, отсекая путь к бегству.

Я развернулась и пошла обратно по коридору. Ковролин под ногами был таким густым, что шаги становились бесшумными. Теперь я не чувствовала страха. На его место пришла холодная, прозрачная ярость — то самое состояние, которое помогает мастеру, когда одно неверное движение резца может погубить шедевр.

Дверь в четыреста второй была всё еще приоткрыта. Они даже не потрудились её закрыть. Уверенность Льва в моей покорности была настолько абсолютной, что он не считал нужным защищать свое «счастье» от моего присутствия.

Я вошла в номер медленно, без стука, словно вернулась в собственную гостиную.

Анастасия всё так же сидела на кровати. Увидев меня, она дернулась, театрально прижав руки к груди. Изумрудный шелк моего халата пошел волнами. Она была похожа на испуганную лань, но глаза… В этих широко распахнутых голубых глазах не было ни капли раскаяния. Только жадное любопытство. Она смотрела на мое треснувшее платье, на мои покрасневшие от холода и работы руки, и в её взгляде читалось торжество.

— Регина Марковна… — пролепетала она, и её голос задрожал ровно настолько, чтобы Лев захотел её защитить. — Вы… вы вернулись? Мне так страшно, Лев Борисович…

Лев, который уже успел налить себе новую порцию шампанского, медленно повернулся. Его лицо, обычно холеное и спокойное, сейчас исказила гримаса раздражения. Так смотрят на надоедливую муху, которую никак не удается прихлопнуть.

— Регина, ты начинаешь утомлять, — бросил он, даже не потрудившись поставить бокал. — Я думал, у тебя достаточно достоинства, чтобы уйти красиво. К чему этот фарс? Хочешь устроить сцену? Настенька в положении, ей нельзя нервничать.

«В положении». Слова ударили под дых. Но я выстояла. Я посмотрела на Настю. Она куталась в халат, который я выбирала три месяца. Итальянский шелк, ручная вышивка на манжетах. Я представляла, как надену его в Тоскане, как Лев будет распутывать пояс… А теперь на этом шелке были пятна от её шампанского.

— Настенька, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно казалось липким, как дешевый леденец. — Расскажи мне, Настя, каково это — носить чужие вещи? Халат, мужа, жизнь? Не жмет в плечах?

— Лев… — Настя всхлипнула и спрятала лицо на плече моего мужа.

Лев сделал шаг вперед, заслоняя её своим телом. В этом жесте было столько животной защиты, что у меня перехватило дыхание. Он никогда не защищал меня так. Даже когда его мать, Галина Петровна, поливала меня ядом на семейных обедах, он просто молчал, глядя в тарелку.

— Перестань нападать на ребенка, Регина, — отрезал Лев. Его голос стал жестким, управленческим. Так он вычитывал подчиненных за проваленный план. — Посмотри на себя. Ты стоишь здесь, растрепанная, от тебя пахнет… чем это пахнет? Кухней? Уткой? Ты даже не заметила, как превратилась в домашнюю прислугу. Ты вся пропиталась этим бытовым жиром.

Я невольно посмотрела на свои руки. Те самые руки, которыми я вытаскивала его бизнес из долгов в девяностые, работая в мастерской до кровавых мозолей. Те самые руки, которые полировали его успех. Сейчас они казались мне огромными и неуклюжими рядом с холеными, бессмысленными пальчиками Анастасии.

— Я пахну домом, Лева, — тихо сказала я. — Домом, который ты сейчас предаешь.

— Домом? — он коротко, зло рассмеялся. — Домом пахнет Настя. Ночью, свежестью, дорогим отелем. А от тебя веет вечным ремонтом и опилками. Ты даже в ресторан не можешь сходить, чтобы не начать оценивать качество лака на столешнице. С тобой невозможно разговаривать ни о чем, кроме твоих дурацких комодов!

Он подошел ближе. Теперь я видела каждую морщинку вокруг его глаз. Он выглядел помолодевшим, азартным. Измена была для него эликсиром.

— Ты реставратор, Регина. Ты так увлеклась восстановлением старья, что сама стала частью этой рухляди. Ты чинишь то, что давно пора выбросить. Наш брак — это та самая антикварная тумбочка с гнилыми ножками. Я устал делать вид, что она мне нравится.

Анастасия, почувствовав его поддержку, чуть высунулась из-за его плеча.

— Регина Марковна, Лев Борисович говорит, что вам нужно отдохнуть. В санаторий поехать… Мы всё оплатим, честно. Вы ведь столько работали. Вам вредны эти испарения… клеи, лаки. Мозг ведь страдает.

Она говорила это с такой притворной заботой, что мне захотелось рассмеяться. Девочка с «инстаграмным» лицом, которая не знает разницы между шпоном и массивом, пыталась сочувствовать мне, Мастеру в третьем поколении.

— Мой мозг в порядке, Настя, — я перевела взгляд на неё. — А вот твой вкус оставляет желать лучшего. Этот халат тебе велик. Ты в нем выглядишь как ребенок, который залез в шкаф к маме. Но не переживай, скоро ты из него вырастешь. Когда Лев поймет, что ты — всего лишь дешевая копия, имитация под красное дерево. Ты ведь даже не шпон. Ты — пленка. Красивая, блестящая, но стоит чуть ковырнуть ногтем — и под ней пустота.

— Регина! — рявкнул Лев. — Довольно!

Он схватил меня за локоть. Его пальцы впились в мою кожу так сильно, что я поморщилась.

— Ты сейчас уйдешь. Сама. Без скандалов. Если ты не хочешь, чтобы я выставил тебя через охрану как сумасшедшую поклонницу. Завтра адвокат пришлет тебе бумаги. Квартира, как ты помнишь, оформлена на маму. Ты можешь забрать свои инструменты и катиться в свою дыру, которую ты называешь мастерской.

Я смотрела на него и не узнавала. Где тот мальчик, который когда-то воровал для меня сирень из соседского сада? Где тот мужчина, который клялся, что мы вместе состаримся на веранде нашего дома?

— Мебель, — прошептала я. — Ты сказал, что я мебель.

Лев разжал пальцы. Его взгляд стал абсолютно пустым. Профессиональным.

— Да, Регина. Давай будем честными. Ты была очень удобным, качественным предметом интерьера. Ты создавала уют, ты не задавала лишних вопросов, ты была всегда под рукой. Но даже самый любимый диван рано или поздно проседает. У него лопаются пружины, обивка тускнеет. Ты — функциональный, привычный, но безнадежно устаревший комод. А я хочу современный минимализм.

Он кивнул в сторону Анастасии.

— Мебель иногда нужно менять на новую. Просто потому, что старая надоела. Иди домой, Регина. Выключи свою утку. Наш брак списан в утиль. Я не хочу больше видеть твое лицо, вечно пахнущее воском.

Я молчала. Воздух в номере стал густым, как смола. Каждое слово Льва ложилось на меня тяжким грузом, но странное дело — я не чувствовала себя раздавленной. Я чувствовала себя… освобожденной. Если я мебель, значит, я больше не обязана чувствовать за него. Не обязана сопереживать его «трудным тендерам» и «совещаниям».

Я посмотрела на Настю. Она сидела на кровати, победно прикусив губу. Она думала, что выиграла приз. Она не понимала, что Лев — это не приз. Это человек, который не умеет ценить подлинники. И когда она сама начнет «скрипеть» или «тускнеть», он поступит с ней так же.

— Знаешь, Лева, — я сделала шаг назад к выходу. — Ты прав в одном. Я действительно реставратор. И я знаю одну важную вещь: под слоем старой, облупившейся краски часто скрывается чистое золото. А под блестящим лаком новодела — обычный прессованный картон.

Я обвела взглядом номер. Шампанское в ведерке, разбросанная одежда, мой изумрудный халат.

— Счастливого юбилея, муж. Надеюсь, твой новый интерьер не развалится после первого же дождя.

Я развернулась и вышла. На этот раз я не оглядывалась.

В коридоре было тихо. Лифт приехал мгновенно. Я зашла в зеркальную кабину и снова посмотрела на себя. Треснувший шов подмышкой больше не беспокоил меня. Я сорвала шпильку из волос, и тяжелое каштановое каре рассыпалось по плечам.

Я стерла тыльной стороной ладони помаду, размазав её по щеке.

В холле я прошла мимо портье с высоко поднятой головой. Он что-то крикнул мне вслед, возможно, предлагал зонт, но я не слышала.

Я вышла на крыльцо «Метрополя». Ледяной декабрьский дождь со снегом тут же ударил в лицо, смывая остатки «статусного» грима. Тесное красное платье намокло и отяжелело.

Я стояла под этим дождем и жадно хватала ртом холодный воздух.

Мебель. Он назвал меня мебелью.

Я посмотрела на свои руки. Они были мокрыми, красными от холода. Но это были руки мастера. Руки, которые умели оживлять мертвое дерево.

— Хорошо, Лева, — прошептала я в темноту ночного города. — Ты хочешь новую мебель? Посмотрим, как ты заговоришь, когда поймешь, что выбросил из дома единственный предмет, который имел настоящую ценность.

Я пошла к стоянке такси, чувствуя, как с каждым шагом красное платье становится всё теснее. Оно больше не было моей одеждой. Оно было чужой кожей, которую я собиралась содрать с себя вместе с фамилией Ворошилова.

Дождь смывал всё: запах утки, аромат апельсинов, двадцатилетнюю ложь.

Впереди была пустая холодная квартира, в которой мне больше не нужно было полировать стол.

Я садилась в машину, и в голове уже зрел план. Я не собиралась плакать. У реставраторов на это нет времени. Когда вещь повреждена, её нужно зачистить до основания. До самой сути.

И я собиралась сделать это со своей жизнью.

Такси тронулось, увозя меня прочь от «Метрополя». В зеркале заднего вида золотые буквы отеля становились всё меньше, пока не превратились в крошечные, ничего не значащие точки.

Я ехала домой. К своей остывшей утке и своему разбитому алтарю. Но я знала: это была последняя ночь, когда я была просто «удобным шкафом».