Глава 16

Вечерний свет в мастерской был особенным — густым, как старая олифа, и тяжелым от танцующих в лучах пылинок. Я работала над боковой панелью секретера, осторожно втирая воск в поры розового дерева. Каждое движение было выверено до миллиметра. Мои руки, всё еще хранившие едва заметные темные следы той самой «эбеновой» морилки, теперь не казались мне грязными. Это были руки воина, вернувшегося с поля боя, где трофеем была собственная свобода.

Я сделала глоток кофе. Остывший, горький, он приятно обжигал гортань. В углу верстака лежал мой новый инструмент — набор японских стамесок, присланных Арчибальдом сегодня утром. Сталь холодная, острая, как его взгляд.

Снаружи послышался шум мощного мотора и резкий визг тормозов. Борис, мой неизменный страж, коротко постучал в дверь.

— Регина Марковна, к вам сын. Пропускать?

Я замерла, сжимая в руке полировочную ветошь. Антон. Мой мальчик, который еще три дня назад советовал мне «не ныть» и «соответствовать статусу отца».

— Пропускай, Борис.

Дверь распахнулась, и в мастерскую ворвался Антон. Он был в своей дорогой куртке, которую Лев купил ему на прошлый день рождения, с тем самым выражением лица — смесью превосходства и легкой брезгливости, — которое он так старательно копировал у отца. Он вошел, не снимая наушников, и начал оглядываться, словно попал в камеру пыток.

— Мам, ну и дыра, — бросил он, даже не глядя на меня. — Папа сказал, ты совсем с катушек съехала, но чтобы до такой степени… Тут же воняет клеем и подвалом. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?

Я не ответила. Продолжала медленно, ритмично водить ветошью по дереву. Антон наконец повернулся ко мне и… осекся.

Его рот смешно приоткрылся, а наушники медленно сползли на шею. Он смотрел на моё новое каре, на стальной блеск в волосах, на моё лицо, которое больше не пряталось за привычной маской «всегда готовой помочь мамочки».

— Ты… ты что с собой сделала? — выдавил он. — Зачем ты подстриглась? Папе же нравились длинные волосы. Ты теперь выглядишь как… как какая-то бизнес-вумен из телека. Мам, это несерьезно.

— Твоему отцу много чего нравилось, Антон, — спокойно произнесла я, не прерывая работы. — Но его предпочтения больше не входят в сферу моих интересов. Садись, раз пришел. Кофе не предложу — здесь мастерская, а не кафе «Пушкин».

Антон не сел. Он начал нервно мерить шагами пространство между верстаком и старым дедовским шкафом.

— Слушай, мам, давай завязывай с этим цирком. Папа злой как черт. Он видел фотографии из того клуба. Ты хоть понимаешь, что Стоцкий — это не про любовь? Он просто использует тебя, чтобы уколоть отца. У них там свои терки, а ты как дура влезла в середину. Папа сказал, что если ты сейчас извинишься и вернешься, он, так и быть, закроет глаза на твой… имидж. Он даже обещал купить тебе новую студию в центре. Нормальную, с окнами, а не этот клоповник.

Я остановилась. Положила ветошь на край верстака и внимательно посмотрела на сына.

— Антон, ты пришел сюда как адвокат Льва или как мой сын? — спросила я. — Ты хоть раз спросил за эти дни, как я? На что я ем, где сплю?

Антон отвел глаза. В его девятнадцать лет эгоизм был еще слишком плотным, чтобы сквозь него пробилось сочувствие.

— Мам, ну чего ты начинаешь? У тебя же была карта, папа обеспечивал… Ты сама ушла, хлопнув дверью. И вообще, он мне сегодня «Гелендваген» оформил. Слышишь? Черный, в полном обвесе. Он сказал, что это награда за то, что я веду себя как мужчина и не впадаю в истерики, в отличие от некоторых.

Он выхватил из кармана ключи с массивным брелоком и демонстративно крутанул их на пальце. Этот жест, эта гордость за подачку, купленную ценой предательства матери, вызвали у меня не обиду, а ледяную, прозрачную жалость.

— «Гелендваген», значит? — я чуть приподняла бровь. — Дорогая игрушка. А ты не задумывался, Антон, почему он вдруг стал таким щедрым именно сейчас?

— Потому что он успешный мужик! Потому что он может себе это позволить! — вскричал Антон. — В отличие от тебя, которая торчит в этом сарае и строгает какие-то доски!

Я медленно подошла к своему сейфу — тому самому, от Стоцкого. Открыла его, достала смятый листок и положила на верстак перед сыном.

— Посмотри на это, Антон. Это чек из ювелирного дома «Графф». Три дня назад твой успешный отец купил колье «Изумрудная капля» за два с половиной миллиона рублей. Знаешь, кому? Своей ассистентке Анастасии. Той самой, которая сейчас спит на моих простынях.

Антон уставился на чек. Я видела, как он быстро пересчитывает нули.

— И что? — буркнул он, но голос уже дрогнул. — Он имеет право дарить подарки…

— Конечно, имеет, — кивнула я. — Но эта машина, которой ты так гордишься, и это колье куплены на деньги, которые твой отец годами выводил из нашего общего бизнеса. Он обкрадывал наше с тобой будущее, Антон. Он забирал деньги из твоих фондов на обучение, из нашей семейной безопасности, чтобы вешать бриллианты на шею девице, которая младше тебя на четыре года. Твоя машина — это взятка. Он купил твое молчание и твою лояльность, чтобы ты не задавал лишних вопросов. Тебе не кажется, что твой «успешный мужик» просто трус, который пытается завалить грязную совесть дорогим железом?

Антон молчал. Его лицо пошло красными пятнами. Он сжал ключи так сильно, что брелок впился ему в ладонь.

— Ты врешь, — прошептал он. — Ты просто хочешь, чтобы я его ненавидел.

— Мне не нужно твое вранье, Антон. Мне нужна твоя честность. Хотя бы перед самим собой. Твой отец уничтожил наш дом не из-за любви, а из-за скуки. А ты для него — просто еще один проект, который должен быть «статусным». Иди, катайся на своем новом «Гелике». Только помни: когда папе надоест и этот «интерьер», он выбросит и тебя. Как старый комод.

Антон сорвался с места. Он вылетел из мастерской, едва не снеся Бориса в дверях. Гул его новой машины (или той, на которой он приехал) еще долго вибрировал в воздухе, смешиваясь с шумом промзоны.

Я вернулась к верстаку. Руки немного дрожали, но я заставила себя взять резец. Работа — единственное лекарство, которое не дает побочных эффектов.

***

Прошло около часа. Тьма за окном стала абсолютной, поглотив очертания складов. Я уже собиралась гасить лампу, когда Борис снова постучал. На этот раз звук был другим — тревожным.

— Регина Марковна, там… Лев Борисович. Он не один, он с водителем, но… он в неадекватном состоянии. Пытается прорваться.

Я вздохнула. Этого следовало ожидать. Сообщение с черными сорочками и новости из клуба дошли до адресата.

— Пусти его, Борис. Но будь рядом.

Дверь распахнулась с грохотом. В мастерскую, пошатываясь, ввалился Лев.

Он выглядел жалко. Тот самый Лев, который всегда был «с иголочки», сейчас напоминал пожеванную копию самого себя. Дорогой пиджак в пятнах, галстук сбит набок, от него за версту разило виски и тем самым тошнотворным «розовым сахаром» Насти.

Он остановился посреди мастерской, щурясь от яркого света моей рабочей лампы.

— Так вот ты где… — прохрипел он. — В подполье ушла? Партизанка…

Он увидел меня. Я стояла у верстака, прямая, спокойная, в новом образе, который так его бесил. Лев замер. Его глаза расширились, в них промелькнуло что-то похожее на страх.

— Что ты с собой сделала, Регина? — он сделал шаг вперед, едва не зацепившись за груду опилок. — Кто тебе позволил… состричь мои волосы? Ты же… ты же на себя не похожа. Ты похожа на стерву. На какую-то холодную, расчетливую…

— Я похожа на себя, Лёва, — отрезала я. — Зачем пришел? Требовать, чтобы я погладила тебе свежие сорочки? Морилка еще осталась, могу повторить.

Лев вдруг как-то обмяк. Он не стал орать, не стал угрожать. Вместо этого он тяжело опустился на мой единственный старый табурет, обхватив голову руками.

— Регина… это ад, — внезапно заскулил он. Его голос сорвался на плаксивую интонацию. — Ты не представляешь, какой это ад. В квартире воняет гарью. Посуда горой. Настя… она невыносима. Она разбила твой любимый фарфор, представляешь? Тот, из Германии. Просто швырнула в стену, потому что я просил её сделать кофе. Она не знает, как включается кофемашина! Она ничего не знает!

Я смотрела на него с холодным любопытством исследователя, наблюдающего за редким видом насекомого.

— И что ты хочешь от меня, Лёва? Посочувствовать? Напомнить тебе, что мебель иногда нужно менять на новую? Ты ведь сам это сказал. Вот она, твоя «новая модель». Минимализм, как ты и хотел.

— Она дура, Регина! — он поднял на меня воспаленные глаза. — Красивая, но абсолютно пустая дура. Она вчера выбросила папку с чертежами твоего деда. Сказала, что это «пыльная макулатура». Я полчаса рылся в мусоропроводе, но там уже всё… пусто.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Чертежи деда. Те самые, которые я берегла больше жизни. Но я не дала ему увидеть мою боль. Ни за что.

— Ты сам допустил её к моим вещам, Лёва. Это твоя ответственность.

— Регина, ну хватит, — он протянул ко мне руку, пытаясь поймать мой взгляд. — Я погорячился. Этот Стоцкий… он же тебя просто использует. Он хочет забрать мой бизнес, он копает под меня. Не верь ему. Вернись домой. Я выселю Настю завтра же. Куплю тебе новую мастерскую, самую лучшую. Будешь там строгать свои доски сколько влезет. Только вернись. Без тебя… без тебя всё разваливается. У меня отчет завтра на совете директоров, а я не могу связать двух слов. Ты же всегда… ты же всегда знала, как надо.

Он скулил, жаловался, пытался давить на жалость, совершенно не понимая, что каждое его слово вбивает очередной гвоздь в гроб нашего брака. Он не просил прощения. Он просил комфорта. Он просил, чтобы «удобная Регина» снова починила его сломанную жизнь.

Я смотрела на него и видела не мужчину, с которым прожила двадцать лет. Я видела старую, разбухшую от сырости ДСП, которая пытается выдать себя за благородный дуб.

— Ты закончил? — спросила я, когда он замолчал, ожидая моей реакции.

— Регина, ты не понимаешь… мне так тяжело с ней… Она ничего не смыслит в стиле, она…

— Уходи, Лёва, — я повернулась к нему спиной, возвращаясь к секретеру. — Ты сам выбрал свой интерьер. Теперь живи в нем. А ко мне больше не приходи. У меня слишком много работы с подлинниками, чтобы тратить время на дешевую имитацию.

Лев остался сидеть на табурете, не веря, что его «скулеж» не сработал. А я чувствовала, как в кармане вибрирует телефон. Сообщение от Арчибальда: «Надеюсь, вечер проходит продуктивно. Скоро пришлю новые эскизы».

Я улыбнулась. Реставрация продолжалась. И в этой новой версии моей жизни Льву Ворошилову не было места даже в качестве старой подставки для ног.