Глава 21

Белый цвет — это не про чистоту. В мире реставрации белый — это грунт. Холодная, безликая основа, на которую позже ляжет истинный узор. Надевая белоснежный брючный костюм, сшитый Лилией специально для этого дня, я не пыталась казаться невинной жертвой. Я создавала фундамент, на котором собиралась выстроить надгробие нашему браку.

Ткань была тяжелой, почти осязаемой. Она диктовала осанке свои правила: плечи развернуты, подбородок выше, взгляд — за линию горизонта. В зеркале офиса адвоката на меня смотрела женщина, в которой я с трудом узнавала ту Регину, что еще неделю назад мариновала утку в апельсинах. Короткое каре цвета холодного шоколада обрамляло лицо, подчеркивая ту самую «сталь», о которой говорил Арчибальд.

— Регина Марковна, вы готовы? — Марк Михайлович, адвокат, которого прислал Стоцкий, щелкнул замками своего кожаного портфеля.

Это был человек с лицом старой гончей — морщинистым, усталым, но с глазами, в которых светился интеллект хищника высшего порядка. Он не обещал мне «справедливости». Он обещал результат.

— Готова, — ответила я, застегивая сумку.

Внутри лежал кулон-резец. Мой талисман. Моя единственная связь с родом Звягинцевых, которую не смог перекусить Лев своими зубами-амбициями.

***

Здание суда встретило нас казенным запахом хлорки, мокрых зонтов и безнадеги. В коридорах толпились люди, но когда мы с Марком Михайловичем вошли в холл, пространство вокруг нас словно застыло. Я чувствовала на себе взгляды, но не оборачивалась. Мне больше не нужна была поддержка толпы.

У дверей зала заседаний номер двенадцать (какая ирония, номер моего участка в промзоне) уже стояли они.

Лев выглядел… помятым. Несмотря на дорогое пальто и попытку сохранить лицо, в его позе сквозила нервозность. Он постоянно поправлял воротник рубашки — той самой, которую он теперь, вероятно, гладил сам или отдавал в прачечную, где не знали секретов его манжет. Рядом с ним, как незыблемая скала из застывшего яда, стояла Галина Петровна.

Свекровь была в черном, словно уже оплакивала наследство сына. Завидев меня, она сузила глаза, и я почти физически почувствовала, как по коридору пополз холод.

— Надо же, — громко, чтобы услышали прохожие, произнесла она. — Вырядилась. Думаешь, если нацепила белое, то никто не заметит грязи под ногтями? Лев, посмотри на свою жену. Она даже в суд пришла устраивать дефиле на деньги, которые ты ей давал.

Лев молчал. Он смотрел на меня, и в его взгляде я видела борьбу: он хотел ненавидеть, но не мог отвести глаз от моего нового образа. Я видела, как он сглатывает, как дергается его кадык. Я больше не была его «старым шкафом». Я была недосягаемым антиквариатом, который он сам выставил на мороз.

— Добрый день, Галина Петровна, — я прошла мимо них к скамье, не замедляя шага. — Надеюсь, вы проветрили квартиру после моего ухода? А то запах тлена там стал слишком отчетливым.

Свекровь захлебнулась возмущением, но в этот момент дверь открылась, и секретарь пригласил нас внутрь.

***

Зал заседаний был небольшим и душным. Судья Громова — женщина с лицом, высеченным из серого гранита, — смотрела на нас поверх очков так, словно мы были бракованными деталями в её отлаженном механизме.

Первым взял слово адвокат Льва, Самойлов. Человек с вкрадчивым голосом и манерами профессионального лжеца.

— Ваша честь, — начал он, картинно разводя руками. — Мы имеем дело с печальной ситуацией. Мой доверитель, Лев Борисович Ворошилов, человек кристальной репутации, столкнулся с неадекватным поведением супруги. Регина Марковна переживает глубокий личностный кризис. Она бросила семью, ушла жить в заброшенное промышленное помещение, отказавшись от всех благ, которые обеспечивал ей муж. Более того, — Самойлов сделал паузу, заглядывая в папку, — она совершила акт немотивированной агрессии, применив промышленный инструмент против собственного мужа. У нас есть свидетельство…

Я почувствовала, как Марк Михайлович рядом со мной едва заметно усмехнулся.

— Мы полагаем, — продолжал Самойлов, — что Регина Марковна в данный момент не способна здраво оценивать реальность. Её претензии на раздел бизнеса и имущества — это плод воображения, подогреваемый сторонними лицами сомнительной репутации. Квартира, в которой проживала семья, является собственностью матери моего клиента и разделу не подлежит. Что касается «Мастерской Ворошилова» — это личный бренд Льва Борисовича, созданный его управленческим гением.

Лев согласно кивнул, выпрямляя спину. В его глазах на мгновение вспыхнула прежняя спесь.

— Вы закончили? — сухо спросила Громова.

Марк Михайлович поднялся. Он не стал разводить руками. Он просто положил на стол перед судьей стопку документов.

— Ваша честь, сторона истца любит использовать слова «гений», «бренд» и «неадекватность». Мы же предпочитаем использовать факты. Моя доверительница, Регина Марковна Звягинцева — а именно под этой фамилией она известна в профессиональных кругах реставраторов высшей категории — является единственным автором всех технологий, на которых строится доход компании «Мастерская Ворошилова».

Лев усмехнулся, бросив на меня презрительный взгляд.— Она просто мастер, — не выдержал он, перебивая. — Она выполняла заказы под моим руководством!

Судья Громова ударила молотком по столу.— Господин Ворошилов, соблюдайте порядок. Продолжайте, адвокат.

— Благодарю, — Марк Михайлович даже не взглянул на Льва. — Вот патенты на три состава мебельного лака, не имеющих аналогов, и авторское свидетельство на методику восстановления инкрустаций эпохи Людовика XV. Все документы оформлены на Регину Звягинцеву в течение последних пятнадцати лет. Лев Борисович, будучи «управленцем», использовал эти технологии без выплаты роялти автору, вводя в заблуждение инвесторов и клиентов. Фактически, бренд «Ворошилов» — это эксплуатация интеллектуальной собственности моей доверительницы. Мы требуем признания её права на пятьдесят процентов акций компании на основании соавторства и вложения нематериальных активов.

В зале повисла тишина. Я видела, как лицо Льва медленно меняет цвет с нормального на землисто-серый. Он не знал о патентах. Он думал, что мои походы в патентное бюро десять лет назад были «блажью скучающей женщины».

— Далее, — Марк Михайлович достал другой пакет документов. — По вопросу «неадекватности» и «ухода в трущобы». Ваша честь, моя доверительница была вынуждена покинуть жилье из-за психологического давления и открытой измены мужа. А по поводу финансовой зависимости… Вот выписки со счетов господина Ворошилова.

Адвокат Льва попытался вскочить.— Это банковская тайна! Эти данные получены незаконно!

— Эти данные получены в рамках официального адвокатского запроса по подозрению в сокрытии активов, — отрезал Марк. — Ваша честь, обратите внимание на даты. За последний год Лев Борисович перевел на личный счет гражданки Анастасии Редькиной в общей сложности двенадцать миллионов рублей. Плюс покупка ювелирного изделия в доме «Графф» стоимостью два с половиной миллиона. Всё это — средства из семейного бюджета, выведенные без согласия супруги.

Я посмотрела на Льва. Он сидел, вцепившись руками в край стола. Его адвокат лихорадочно шептал ему что-то на ухо, но Лев не слышал. Он смотрел на судью, которая с каждой прочитанной строчкой хмурилась всё сильнее.

— И наконец, самый важный аспект, — голос Марка Михайловича стал тихим, но в нем зазвенела сталь. — В ночь на прошлую субботу на мастерскую Регины Марковны было совершено разбойное нападение. Группа лиц пыталась вскрыть помещение. У нас есть видеозапись, на которой четко видно, что на защиту мастерской встал сын сторон — Антон Львович Ворошилов.

Я видела, как Лев вздрогнул. Имя сына ударило по нему больнее, чем цифры в выписках.

— Антон Львович готов дать показания, что нападение было организовано по указанию его отца. У нас есть запись телефонного разговора между Львом Борисовичем и неким Редькиным, специалистом по силовому решению вопросов. В связи с этим мы подаем ходатайство о переквалификации дела и передаче материалов в следственные органы. Лев Борисович не просто делил имущество. Он поставил под угрозу жизнь собственного сына ради того, чтобы отобрать у жены инструменты её труда.

Галина Петровна внезапно вскрикнула:— Это ложь! Лев никогда бы… Антон сам виноват, связался с этой сумасшедшей!

Судья Громова подняла голову. Её взгляд был подобен лезвию гильотины.— Тишина в зале. Присаживайтесь, гражданка Ворошилова. Иначе вы будете удалены.

Судья перевела взгляд на Льва.— Господин Ворошилов, у вас есть что добавить по существу представленных доказательств?

Лев открыл рот, но звук не шел. Он выглядел как человек, под которым внезапно разверзлась земля. Всё, во что он верил — своё превосходство, своя безнаказанность, своя «власть над шкафом» — рассыпалось в пыль под ударами сухих фактов.

Он посмотрел на меня. В его глазах я увидела то, чего ждала все эти дни. Животный, первобытный страх. Он осознал, что я не «перекрашиваю сорочки». Я перекрашиваю его жизнь в черный цвет, из которого он больше не выберется.

— Заседание объявляется закрытым для изучения вновь представленных доказательств, — Громова захлопнула папку. — Продолжим через три дня. Господин Ворошилов, советую вашему адвокату подготовить очень веские объяснения по поводу движения средств и событий субботней ночи.

Судья вышла. Секретарь начала собирать бумаги.

Я медленно поднялась. Расправила складки на белом пиджаке. Марк Михайлович кивнул мне, собирая свой портфель.

— Вы отлично держались, Регина Марковна. Арчибальд Николаевич будет доволен.

Я не стала отвечать. Я направилась к выходу.

В коридоре Лев догнал меня. Он схватил меня за локоть, но Борис, возникший из ниоткуда, мягко, но непреклонно перехватил его руку.

— Регина! — прошипел Лев. Голос его дрожал от ярости и отчаяния. — Ты что творишь? Ты хочешь меня уничтожить? Ты хочешь, чтобы я сел?! Ты… ты же мать моего сына!

Я остановилась и медленно повернулась к нему. В этом стерильном коридоре суда, под мигающей люминесцентной лампой, он казался мне бесконечно мелким. Как древесный жучок, который долго и незаметно точил массив моего сердца, пока я не залила его ядом реальности.

— Мать твоего сына, — повторила я, и на моих губах заиграла ледяная улыбка. — Именно поэтому, Лёва, ты еще стоишь здесь, а не едешь в автозаке. Пока что. Ты хотел реставрацию? Получай. Я сняла с тебя лак «успешного бизнесмена». Посмотри на себя. Труха. Обычная, гнилая труха.

Я вырвала свой локоть — Борис уже отпустил его руку, убедившись, что Лев парализован шоком.

— Регина, мы можем договориться! — крикнул он мне в спину. — Я отдам квартиру! Я заберу заявление по мастерской!

— Квартиру ты и так отдашь, — бросила я через плечо. — Вместе с половиной твоих акций. А договариваться ты будешь со своим отражением в зеркале. Если, конечно, Настя еще не разбила его вместе с моим фарфором.

Я вышла на улицу. Морозный воздух обжег лицо, принося странное чувство легкости. Белый снег ложился на мой белый костюм, сливаясь с ним.

Я села в машину Арчибальда. Борис закрыл дверь, отсекая шум города.

— В мастерскую, Борис, — сказала я, закрывая глаза. — У меня еще много работы.

Я знала, что это еще не конец. Суд — это лишь один из этапов зачистки. Но сегодня я впервые почувствовала, что дерево моей жизни снова стало твердым. Гниль была локализована и вскрыта.

Где-то там, в зале суда, Лев Ворошилов остался один на один со своей матерью и своим страхом. А впереди меня ждал Арчибальд. И я знала, что он уже знает о моей победе.