Глава 22 (Лев)

от лица Льва

Кожа сиденья в моем «Рендж Ровере» всегда пахла успехом — дорогой выделкой, уверенностью и немного моими амбициями. Но сегодня этот запах казался мне удушающим. Я сидел на заднем сиденье, забившись в угол, и смотрел, как за окном мелькают серые, облезлые дома пригорода. Мы возвращались из суда.

Пальцы правой руки судорожно теребили узел галстука. Я пытался ослабить его, но петля словно затянулась намертво. В ушах всё еще гремел этот сухой, бесстрастный голос судьи Громовой. Патенты. Выписки. Счета. Разбойное нападение.

— Мама, перестань так на меня смотреть, — прохрипел я, не поворачивая головы.

Галина Петровна сидела рядом, прямая и неподвижная, как гранитный надгробие. От неё веяло таким холодом, что даже климат-контроль в машине не справлялся. Её пальцы в безупречных черных перчатках сжимали ручку сумки так, что кожа натягивалась до белизны.

— Я предупреждала тебя, Лев, — её голос был тихим, но в нем слышался свист плети. — У этой ремесленницы не было породы, но у неё была хитрость. Ты позволил ей собирать доказательства под твоим носом. Ты позволил Стоцкому загнать нас в угол.

— Я не знал про патенты! — я сорвался на крик, и мой голос неприятно зазвенел в замкнутом пространстве. — Она всегда говорила, что это просто её хобби! Что она делает это для себя!

— Глупец, — свекровь наконец повернулась ко мне. Её взгляд был полон разочарования, которое жгло сильнее любого оскорбления. — Она не для себя это делала. Она ждала момента, когда ты споткнешься. И ты не просто споткнулся, Лев. Ты рухнул прямо в ту грязь, из которой она тебя когда-то вытащила.

Я отвернулся к окну. «Облезлый лев». Её слова в коридоре суда полоснули меня по лицу, оставив невидимый, но кровоточащий рубец. Она стояла там, в своем ослепительно белом костюме, и смотрела на меня как на насекомое. Моя Регина. Мой «старый шкаф».

Нет, она больше не была моей. И она точно не была шкафом. Она была Мастером, который только что демонтировал мою жизнь одним движением юридической стамески.

***

Машина затормозила у нашего ЖК. Водитель, который раньше выскакивал из-за руля, чтобы открыть мне дверь, сегодня помедлил. Секунда, две… Я видел в зеркале заднего вида его глаза — в них больше не было подобострастия. Только холодное любопытство человека, наблюдающего за крушением поезда.

Я вышел сам, не дожидаясь. Галина Петровна поехала дальше, к себе, бросив на прощание:— Завтра в десять у адвокатов. И попытайся хотя бы побриться. Ты выглядишь как банкрот, Лев.

Я поднялся в квартиру, чувствуя, как с каждым этажом лифта на мои плечи ложится неподъемная тяжесть. Раньше этот дом был моей крепостью. Здесь пахло чистотой, воском и спокойствием.

Но когда я открыл дверь, меня встретил запах кислых сливок, дешевого табака и застоявшегося пота.

В прихожей на полу валялись кроссовки Анастасии, какие-то пакеты из доставки еды и куча рекламных листовок, которые никто не потрудился выбросить. Я прошел в гостиную. На антикварном столике, который Регина реставрировала три месяца, стояли грязные чашки с засохшими следами кофе и блюдце с окурками.

Я закрыл глаза. В голове всплыла картинка: Регина в белом фартуке, с мягкой тряпкой в руках, полирует это дерево до зеркального блеска. У неё каждое движение было наполнено смыслом. Здесь же был только хаос. Бессмысленный, липкий хаос.

— Лёвочка? Это ты? — из спальни донесся сонный голос Насти.

Она вышла в коридор, потирая глаза. На ней был мой шелковый халат — тот самый, изумрудный. На подоле было пятно от вина, а воротник засалился. Её волосы, которые раньше казались мне «золотым водопадом», теперь выглядели как спутанная солома.

— Ну, как всё прошло? — она подошла ко мне, пытаясь обнять, но я инстинктивно отстранился. — Лёв, ты чего? Мы завтра едем в ГУМ? Мне нужно то платье, которое я тебе показывала… И за путевки в Италию нужно внести залог, менеджер звонил…

Я посмотрел на неё и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Она стояла в центре квартиры, которая нам больше не принадлежала, и рассуждала о платьях.

— Какая Италия, Настя? — мой голос был сухим, как пергамент. — Какие платья? У меня арестовали счета. Регина предъявила патенты на все технологии компании. Она доказала, что я выводил деньги на твой счет. Весь город теперь знает, что ты стоила мне двенадцати миллионов семейного бюджета.

Настя замерла. Её нижняя губа начала дрожать — проверенный прием, который раньше заставлял меня бросаться её утешать. Но сегодня её слезы казались мне плохо отрепетированным спектаклем.

— В смысле… арестовали? — пролепетала она. — Но ты же говорил, что она ничего не смыслит в бизнесе! Ты говорил, что она — просто мебель!

— Мебель… — я горько усмехнулся и прошел на кухню.

Там было еще хуже. Раковина забита посудой, на столе — крошки, пятна от смузи и раскрытый йогурт, который уже начал пахнуть. Я хотел налить себе воды, но не нашел ни одного чистого стакана.

— Мы банкроты, Настя, — я повернулся к ней. — Эту квартиру заберет Галина Петровна, потому что она на неё оформлена, и она уже дала понять, что видеть нас здесь не хочет. Мастерскую опечатают из-за того нападения, которое я так глупо организовал. Твой «Антон Редькин»… — я запнулся, вспоминая имя коллектора, — он сдал меня. Он испугался Стоцкого и слил записи моих звонков адвокатам Регины.

— При чем тут я?! — вдруг взвизгнула Настя, мгновенно преображаясь из овечки в фурию. — Почему я должна страдать из-за твоих терок с женой? Ты обещал мне красивую жизнь! Ты обещал, что я буду твоей музой! А теперь что? Я должна ехать к маме в Тулу?

— Заткнись, — тихо сказал я.— Что ты сказал?!— Я сказал — ЗАТКНИСЬ! — я ударил ладонью по столу так, что подпрыгнул пустой стакан. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты выбросила чертежи Звягинцевых! Ты уничтожила единственное, чем я мог торговаться! Ты — пустое место, Настя. Красивая упаковка без содержимого.

Настя побледнела. Она медленно опустилась на стул, прижимая руки к животу. Её глаза наполнились настоящими, крупными слезами. Она шмыгнула носом и посмотрела на меня снизу вверх — жалко, затравленно.

— Ты не можешь меня выгнать, Лев, — прошептала она. — Не можешь.

— Почему это?

— Потому что я сегодня сделала тест. Я… я беременна. У нас будет ребенок, Лёвочка.

Мир вокруг меня на мгновение замер. Тишина на кухне стала такой плотной, что я слышал, как гудит холодильник. Ребенок.

Это должно было стать моим триумфом. Моим ответом Регине, которая так и не смогла родить мне второго сына. Это должно было стать моим вторым шансом. Но сейчас, в этой грязной кухне, под запах прокисшего йогурта, эта новость ощущалась не как благословение, а как приговор.

Я смотрел на Настю и понимал: теперь я связан с этой истеричной, пустой девчонкой навсегда. Я получу новые оковы в тот самый момент, когда потерял всё остальное. А Регина… Регина сейчас, наверное, празднует победу в каком-нибудь роскошном ресторане с Арчибальдом, свободная и сильная.

— Настя… ты уверена? — я присел на край стола, чувствуя, как силы покидают меня.

— Да, — она всхлипнула и полезла в карман халата. — Вот, посмотри.

Она выложила на липкую столешницу тест с двумя яркими полосками. Он лежал рядом с моей недопитой чашкой кофе, и этот вид вызывал у меня лишь глухое раздражение.

— Иди в комнату, — сказал я, отворачиваясь. — Мне нужно подумать.— Лёвочка, ты рад? Скажи, что ты рад! Нам нужно к врачу, в частную клинику…— ИДИ В КОМНАТУ! — гаркнул я.

Она подхватилась и убежала, хлопая дверью спальни. Я остался один.

Рука сама потянулась к телефону Насти, который она в спешке оставила на столе. Экран загорелся от входящего уведомления. Я не собирался шпионить, но фамилия отправителя заставила моё сердце пропустить удар.

«Антон Редькин».

Тот самый коллектор? Или его однофамилец? Настя говорила, что у неё никого нет. Но тон сообщения, который высветился на экране блокировки, был далеко не деловым.

«Зайка, как там наш «папик»? Слил суд? Скажи ему, что ребенку нужны витамины, пусть подкинет на карту десятку. И когда мы увидимся? Я соскучился по твоим губам».

Я смотрел на эти строчки, и внутри меня что-то медленно, со стоном, ломалось. «Наш папик». «Ребенку нужны витамины».

Я вспомнил, как она уходила на свои «съемки». Вспомнил её бесконечные звонки какому-то «брату» из провинции. Пазл, который я так старательно не хотел собирать, сложился сам собой.

Я взял тест со стола. Две полоски. Чей это ребенок? Мой — последнего Льва из рода Ворошиловых? Или этого подонка Редькина, который по моей же просьбе пытался вскрыть мастерскую моей жены?

Я почувствовал, как меня начинает трясти. Не от горя — от осознания собственной грандиозной, эпической тупости. Я променял Регину — цельный, благородный массив — на эту гнилую, дешевую фанеру, которая даже не скрывала своих трещин.

Я открыл соцсети. Рука сама вбила имя Регины.

На экране высветился свежий репортаж с открытия её выставки. Фотографии были профессиональными, свет — безупречным.

Вот она стоит у секретера Ризенера. Платье цвета темного вина облегает её фигуру, которая стала подтянутой и гордой. Она улыбается Стоцкому — не так, как улыбалась мне, с вечной виной и просьбой о прощении. Она улыбается ему как равному.

На следующей фотографии Арчибальд обнимает её за талию на террасе под ночным небом. В его взгляде — обожание и хищный интерес. В её взгляде — покой человека, который нашел свою гавань.

Я пролистал дальше. Статья в ведущем глянце: «Реставрация сердца. Как Регина Звягинцева вернула себе имя и спасла шедевр Людовика XV». В тексте ни слова обо мне. Ни слова о «Мастерской Ворошилова». Для них я перестал существовать. Я стал лишь «бывшим мужем», фоновой помехой в её блестящем восхождении.

Я выронил телефон. Он упал экраном вниз на кафельный пол кухни, и стекло треснуло. По всей поверхности пошли лучи-трещины, такие же, как в моем сердце.

Она знала. Регина всё знала. Она видела эту гниль во мне еще тогда, когда я впервые пришел домой с запахом чужих духов. Но она молчала, давая мне возможность самому прыгнуть в эту пропасть.

И я прыгнул. С разбега. С радостным воплем «обновления».

Я посмотрел на грязную посуду, на розовое перо, застрявшее в щели стола, на тест на беременность.

Я — Лев Ворошилов. Вице-президент. Успешный мужик.

Внезапно я начал смеяться. Громко, до икоты, до слез. Это был смех человека, который только что понял, что он — главный клоун в цирке, который он сам же и построил.

— Регина… — прошептал я сквозь смех, вытирая глаза. — Какая же ты молодец. Ты действительно отреставрировала этот хлам.

Я посмотрел в окно. Ночь была холодной и темной. Где-то там, в роскошном особняке Стоцкого, Регина ложилась в чистые простыни, пахнущие лавандой и победой.

А я остался здесь. В своем персональном аду, под запах розового сахара и лжи, один на один с ребенком, который, возможно, даже не носит мою фамилию.

Удавка затянулась. И на этот раз я знал — никто не придет, чтобы её ослабить.