Глава 33

Леон

– О чем думаешь? – не двигаясь с места, спросила она.

Веронике сорок два, врач-реабилитолог, за плечами два развода, есть сын-студент, который живет в другом городе, там же, где его отец. Круглое лицо, россыпь веснушек на щеках, плечах и груди, смешная привычка пить чай сразу из двух кружек. Они встречались, когда обоим становилось одиноко. Шли в кинотеатр или кафе, затем ехали к нему или к ней и занимались любовью. При этом о любви никогда не заговаривали.

Это было вроде бы и не плохо. Никаких обязательств, выяснений отношений, обещаний исполненных или ложных. Ничего.

Но вот именно это «ничего» в последнее время беспокоило всё чаще. Во всем должен быть смысл. Как в архитектуре.

Первое время после аварии, смыслом жизни была Алина. Выхаживал, заботился, пытался быть и за отца, и за мать. Полдня в больнице, полдня на кладбище – так и жил. Точнее, выживал.

Эмоции заморозил. Сосредоточился на работе и дочери. И если с первым это было только на пользу, то с Алиной оказалось не всё так просто. Его в ее жизни явно становится много. Он это видел, чувствовал, но ничего поделать с собой не мог. Потеряв жену, оберегал дочь, как зеницу ока.

Краем сознания понимал, что перегибает палку, но… Чувство вины отсекало все доводы. И если вина перед Катей за то, что не смог ее вытащить, со временем немного утихла, то перед Алиной вспыхивала всякий раз, когда он смотрел на нее.

Наверное, поэтому он не разрешал себе ни к кому привязываться. Своей позиции никогда не скрывал. И Вероника тоже об этом знала. Их отношения длятся два года. И он был уверен, что обо всем они договорились еще на берегу.

– Знаешь, Леон, я ведь тоже «в замуж» не хочу больше. Хватит с меня, - сказала однажды Ника. – У меня есть хорошая работа, сын, любимый мужчина…

Про любимого мужчину он тогда пропустил мимо ушей. Не придал значения. Если сам не любит, то значит, и ни у кого нет любви. Так он считал. Выяснилось, что зря.

Изменилось всё в конце зимы, когда он вырвался на недельку в приморский городок, где прятался обычно от столичной жизни. Алина уехала в санаторий, строго-настрого запретив ее навещать. Что может быть позорнее, когда к пятнадцатилетней и ощущающей себя очень взрослой девушке, приезжает папаня?

– Ты еще передачку с кефиром и минералкой привези, - закатила глаза Алина, выразительно вздохнув. – Нет уж… Дай хоть неделю пожить свободно!

Свободно в ее понимании – это потусить с такими же, как она ребятами, где каждый понимает, а главное, принимает друг друга таким, какой он есть.

– Мне там притворяться не надо, - буркнула Алина, когда он поинтересовался, почему там лучше, чем здесь.

Колючая, как ежик, она часто била словами наотмашь. Это было ее оружие. И применяла она его профессионально. При этом сама оставалась в крепости, сложенной из камней буквально до неба. Иногда Леону казалось, что он не только не видит своей дочери, но и никогда до нее не докричится.

Вот обо всем этом и думал Леон, вглядываясь в темноту. Но если своими мыслями о дочери с Никой можно было бы и поделиться, это не секрет, то о солнечном мартовском дне с запахом моря хотелось молчать. Не потому что боялся, а потому, что и себе-то не разрешал часто думать. Достаточно и того, что теперь, как маньяк незримо преследует эту женщину. Прячется, как Чудовище из сказки про Аленький цветочек. Скупает ее картины. А он уверен, что это ее картины. Никакой Лионель не существует, иначе она бы оставила хоть какие-то следы.

В тот день на улице встретился старый знакомый Иван Аркадьевич. Старик так обрадовался, что битый час не отпускал, с воодушевлением рассказывая о выставке, которую он решил устроить у себя в ателье. Когда-то фотограф жил по соседству с Леоном, но затем, продал дом и участок и перебрался к сыну, поближе к горам.

– Алиночка поучаствует? – живо спросил Иван Аркадьевич, постукивая тростью с набалдашником под ногами.

Недавно Алина увлеклась съемкой, и некоторые ее работы заинтересовали маэстро. Девочка хоть и пыхтела на отца за то, что показал их без спроса, но он видел, дочь довольна. Так он цеплялся за любой шаткий мостик, что помог бы проникнуть в ее крепость и увидеть хотя бы одним глазком, в каком мире живет его дочь.

Еле отделавшись от милейшего старика, который мог заболтать до смерти, Леон тронулся с места. Иван Аркадьевич понимающе улыбнулся и, придерживая щегольскую шляпу, напутственно махнул полированной тростью. Леон поспешно свернул в первую попавшуюся улочку.

Он оказался здесь впервые, хотя и городок-то совсем небольшой, но почему-то до сих пор улица Волошина ему ни разу не попадалась. Он даже не слышал о ней. И очень удивился, прочитав на табличке имя художника.

Асфальта на улице Волошина не оказалось. Вместо этого здесь сохранялась булыжная мостовая, причем такая тряская, что можно было заподозрить – эти камни положили здесь еще во времена, когда кучерявый Максимилиан делал свои первые штрихи. В какой-то момент Леон даже засомневался: а можно ли автомобилю здесь вообще находиться? Но никаких запрещающих знаков при въезде не было, и потому со спокойным сердцем он продолжил путь.

По дороге засмотрелся на двери и ворота каменных домиков с узкими ставнями. Улица выглядела игрушечной, а в домишках, казалось, жили не люди, а гномы или пряничные человечки. Причем каждый, стараясь выделиться или похвастаться, украсил свои воротца кто резьбой, кто керамическими тарелками, а кто и масками с изображением на редкость неприятных чудищ или змей.

Вот на такую маску и загляделся Леон, когда доехал уже до конца улицы. А дальше… Много раз он потом думал, лучше бы не бежал так опрометчиво от Ивана Аркадьевича, лучше бы постоял еще, послушал бы старика. А еще лучше, согласился бы зайти с ним в «Приют осьминога» - таверну, где Ашот готовит самые отменные на всем побережье мидии.

И тогда он не задел бы крылом своего «купера» эту очаровательную женщину, которая от удара, как бабочка с поломанными крыльями оказалась на земле. Он ужасно за нее испугался и обрадовался, когда она начала ругаться. Наверное, у него было совершенно дурацкое выражение лица. А какое оно еще может быть, когда видишь перед собой глаза, способные за минуту сменить с десяток оттенков? Подобное он видел лишь единожды. Под Петрозаводском, когда забрался в юности на заброшенную вышку для птиц, для того чтобы увидеть северное сияние.

Вот и у незнакомки взгляд переливался всевозможными оттенками: от возмущения к недоумению, от боли к холодному любопытству, которое она тщетно пыталась скрыть за маской безразличия.

Счастье, что она не смогла никуда уехать, и ему удалось заманить ее к себе в дом. Иначе он никогда бы не увидел ее картин. Особенно поразили Черные лилии. Полина, словно заглянула в его душу и смогла выплеснуть на холст его чувства. На мгновение ему стало страшно, будто она смогла побывать в его теле, в его голове и отобразить то, что он никак не мог выразить словами. Или не хотел.