Глава 40

Полина

– Что вы говорите! Это ваша знакомая? Талант! Несомненный талант! Но я всегда знал, Полиночка, что вы гуру в мире искусства. Где же вы нашли этот самородок? И почему не пригласили меня на выставку? А что, ваша Лионель, может быть она сможет оформить мне декорации для моего следующего домашнего спектакля?

Вопросы сыпались, как из рога изобилия. Я не успевала на них отвечать.

– Но это всё потом! – воскликнул Петр Гаврилович и взметнул руку, словно в ней был меч. – А пока я закажу серию! Целую серию картин с Мирошей! Знаете, вот чтоб от щеночка и до нынешнего красавца-пса. Да? Да, мой хороший? – засюсюкал он и поцеловал песика в нос.

Стараясь сдержать ликование, я сокрушенно развела руками:

– Увы, Петр Гаврилович… Не получится.

– Как это? Почему это? – разволновался мужчина. – Если вопрос в деньгах, то…

– Нет-нет, что вы! В память о нашей доброй дружбе, все картины Лионель напишет бесплатно. Это будет подарок… Но… пока у нее нет доступа в мастерскую.

Я состряпала на лице искреннее огорчение.

– Не понял. Я что-то ничего не понял…

Петр Гаврилович сделал рот буквой «о» и двумя пальцами вытер уголки. Я внутренне содрогнулась.

– Мастерская и по совместительству склад опечатаны. Никто не объясняет причин. Я пробовала связаться с администрацией «Агава центра», но… безуспешно.

– Как вы сказали? – вздернул жиденькие бровки Петр Гаврилович. – «Агава центр»? Так… так это же моя вотчина.

Тут пришло время «удивляться» мне.

– Ну-ка, ну-ка, ну-ка…

В руке мигом появился телефон, а дальше я деликатно отошла к огромному окну и принялась рассматривать печальный осенний пейзаж.

На отборный мат, который Петр Гаврилович перемежал извинениями в мою сторону, я старалась внимания не обращать.

***

– Может быть, вы всё-таки хотите комнату побольше. В южном крыле есть прекрасное помещение, там 60 квадратов и отдельный вход.

– Спасибо, Геннадий. Но меня вполне всё устраивает.

Я еще раз огляделась, прикидывая, как лучше разместить здесь мебель и картины. Вместо десяти квадратных метров, в моем распоряжении теперь было сорок. И это я еще кое-как умерила пыл Гены, который после звонка Петра Гавриловича встретил меня у «Агавы» и прямо под дождем принялся рекламировать, какие замечательные варианты у него для меня припасены.

Договор аренды был заключен сразу на год с возможностью продления. Оплата… Петр Гаврилович и слушать ничего не хотел об этом. Субподрядчик, у которого я арендовала прежнюю каморку, тоже вернул мне полную стоимость. Махал руками, как ветряная мельница, пучил глаза и бормотал извинения, сетуя, что вовремя не разобрался.

– Ну как, Полиночка, всё хорошо? Когда начнется работа? Я бы хотел развесить портреты Мирончика вдоль лестницы. Для Эммочки будет сюрприз! Может быть, она и простит вас за то огорчение, что вы доставили год назад. Хе-хе-хе… - скрипучий смех Петра Гавриловича царапнул ухо.

И я решилась.

– Вы знаете, Петр Гаврилович, та ситуация, о которой вы говорите, намного сложнее, чем вам преподнес ее Олег Павлович. Развод был далеко не моим решением.

И я спокойно и без надрыва рассказала о том, что произошло год назад. Слова лились легко, и как ни странно, больше не доставляли той мучительной боли, что раньше. А может, это потому, что я не видела собеседника, а разговаривала, будто сама с собой или своими картинами, которые уже миллион раз слушали мою исповедь.

– Петр Гаврилович, я совсем не хочу погружать вас в наши семейные дрязги, - с запинкой сказала я в завершении.

Ага-ага. Я представила, как старый сплетник сегодня же вывалит эту информацию жене, а она не хуже сороки, разнесет ее по всем знакомым. Еще и подробностей добавит.

– Просто я не люблю ложь.

По всей видимости, старик не ожидал такой откровенности. Когда я замолчала, он осторожно откашлялся:

– Я… я не знал, Полиночка. Олег Павлович несколько в ином ключе повествовал. Сказал, что вы… что у вас появились другие отношения и вы уехали. Лгал, значит…

– Да, – твердо ответила я. – Он солгал вам. Мне, действительно, пришлось уехать, но совсем не потому, что у меня появился любовник.

Разговор давно закончился, а я всё еще сжимала телефон побелевшими пальцами. Что последует дальше за всем этим? Мне было абсолютно безразлично. Может быть, Петр Гаврилович посплетничает с женой, да и забудет, а может, пожелает обсудить этот момент с Олегом. Глядишь, и свяжет всё воедино, в том числе и опечатанный склад. Кто знает?

С некоторых пор я плыла по течению. Жизнь показала, что она лучше меня знает, по какому пути мне идти. Вот и пусть всё будет, как должно.

***

Олег

– С-сучка… - кулак с размаху обрушился на яблоко, лежавшее на столе.

Стряхнув с руки ошметки, сбросил на пол покалеченный плод.

Но как? Как он мог предположить, что Полина, которая всю жизнь тряслась, как бы кто о ней, что не подумал, Полина, зависимая, как наркоманка от чужого мнения, дура, которая готова была умереть, но до конца петь «всё хорошо, прекрасная маркиза», - возьмет и побежит жаловаться Гаврилычу! Немыслимо!

А главное, как он мог не проверить, кому по документам принадлежит Агава?! Но ему и в голову не пришло, что тут может быть замешан шеф. Никоим образом холдинг и бывший институт растениеводства никогда вместе не упоминались. Он понятия не имел, что Петр Гаврилович имеет такие активы. Так глупо вляпаться!

Поспешил, не подумал, не перепроверил… Повел себя, как взбесившийся юнец, которого отвергли. Как истеричка себя повел!

Он вспомнил сегодняшнее утро, и от пережитого унижения во рту появилась горечь. Заныло правое подреберье. Не иначе желчный дает о себе знать.

Первое, что он заметил, когда вошел в кабинет к шефу, это картина, которой прежде здесь не было. На ней – его отвратительная, избалованная шавка, вечно норовящая ненароком прикусить за ногу. Один раз прямо в разгар корпоратива, пудель подпрыгнул и вцепился в край пиджака. Метил, сволочь, в зад, но к счастью, промахнулся.

Шеф от нее млеет, готов под хвост целовать, поэтому всем приходилось терпеть и улыбаться, хотя в душе многие мечтают придушить мерзкую псину. И вот, пожалуйста, его портрет во всей красе – главное убранство кабинета.

Петр Гаврилович встретил сухим кивком. Лицо выражало сдержанное недовольство, а золотая оправа зловеще поблескивала. Будто палач занес начищенный топор над плахой.

– Знаешь, Олег Павлович, я уважаю амбиции. Я даже поощряю их. Но есть грань, которую переступать нельзя. А ты ее переступил. Я не люблю всякие делишки за моей спиной. Не люблю, когда за меня решают. Лезут поперек меня. Здесь всё принадлежит мне, - Петр Гаврилович обвел руками кабинет, явно подразумевая больше. – И только я решаю, когда и кого казнить или миловать. Не ты. А я. А ты почему-то решил, что можешь влезть, испортить мою репутацию, и всё это, чтобы наказать бабу, которая не стала терпеть твоих закидонов.

Он тяжело взглянул на Олега.

– До меня дошла информация, что ты солгал мне о причинах развода. И хотя это дело сугубо семейное… Но! Единожды солгавший, кто тебе поверит? Козьма Прутков умный был человек.

Стараясь сохранить лицо, Олег начал защищался. Его слово против ее слова. Кто докажет, что всё было не так, как он сказал? Однако шкурой чувствовал, случилось что-то такое, от чего старик верит больше не ему, а этой бабенке.