Глава 3. Она

Я открываю глаза, и первое, что ощущаю, — это резкая боль в голове.

Она словно расколола меня пополам, и я не могу понять, где я нахожусь.

Вокруг — белоснежные стены, яркий свет, который бьет в глаза, и запах медикаментов, проникающий в каждую клеточку моего тела.

Я пытаюсь поднять руку, но она словно приросла к кровати. Я с огромным трудом смогла приподнять ее и понимаю, что моя правая рука — в гипсе.

Сухость во рту. Я с трудом сглатываю, ощущая, как горло пересохло и будто растрескалось, как в пустыне.

Я пытаюсь вспомнить, что произошло, но в голове только обрывки вечера: мое возвращение домой, подслушанный разговор, обида.

Крики.

Мой уход.

Потом — туман.

Вдруг всплывает образ — автомобиль, крики, тошнотворный звук удара, и сердце сжимается от ужаса.

Я вспоминаю все, до мельчайших деталей, и понимаю, что попала в аварию.

Но не одна.

С сыном!

Боже, Илюша, сыночек…

Я стала причиной этого.

Я.

Меня трясет от страха и переживаний за жизнь сына, пытаюсь встать.

Дверь открывается.

Я слышу шаги. Поднимаю взгляд и вижу его.

Глеб.

Мой муж.

Он стоит у двери, суровый и недовольный.

Его лицо — каменная маска, и я не вижу в нем ни капли заботы или переживаний за мою жизнь.

— Глеб! — хриплю я. — ГЛЕБ! Илья… Илюша… Наш сын!

— А, про сына вспомнила, — цедит он сквозь зубы. — Надо же!

— Глеб, прошу, скажи, как он?

Он крепко сцепляет челюсти и смотрит прямо перед собой.

Его взгляд направлен на меня, он будто хочет меня… сжечь!

— Алина, — говорит он, сквозь зубы, словно это имя — проклятие. — Ты должна знать, что я подам на развод.

Эти жестокие слова — словно удар в живот.

Я не могу дышать.

Я чувствую, как внутри все разрушается.

Обида и злость накатывают на меня волной. Как он говорить об этом сейчас?!

Что у него в голове?

— Ты виновата. Ты создала аварийную ситуацию на дороге! — молчит и припечатывает жестким. — ДУРА!

— Глеб, пойми, я…

— Что? Ну, что я должен понять, Алина? Я должен понять, что ты полетела куда глаза глядят, не остановилась, когда я просил об этом? Ты подвергла опасности жизнь нашего несовершеннолетнего сына! Ты вела себя неадекватно, и я намерен… принять соответствующие меры.

— Что ты имеешь в виду? Глеб, в этой аварии я и сама пострадала.

— Видимо, недостаточно, чтобы понять: так поступать нельзя. Ты… Сын пострадал, Алина! СЫН! НАШ СЫН! И я не могу закрыть на это глаза. Я смотрю на тебя и мне хочется… тебя задушить.

— Ты… — пытаюсь произнести, какое он чудовище.

Но голос предательски срывается.

Я не могу ничего сказать.

Я злюсь на него за измену, за предательство, за то, как он себя повел с Кристиной, как довел меня до истерики.

Я злюсь на себя за то, что стала причиной аварии, но больше всего я злюсь, что он держит меня в неведении.

Внутри меня — хаос из обиды и страха.

— Что с сыном, Глеб? Не игнорируй мои слова. Я — мать и имею право знать…

— Вспомнила, что ты — мать. Надо же. А надолго ли ты… еще его мать? — спрашивает он и зло дергает галстук.

— Что?

Я не могу поверить.

— Нет! Ты… Не посмеешь!

— Я все сказал, — произносит он холодно, отвернувшись от меня. — Ты сама довела до этого.

Каждое его слово — как удар.

Мне хочется кричать от боли, но еще больше я хочу, чтобы он почувствовал ту агонию, которую испытываю я.

— Я не хотела… — наконец, вырывается из меня. — Это просто случайность, как ты не понимаешь!

Однако Глеб уже развернулся, не желая слушать.

Я остаюсь одна, окруженная больничными стенами и погруженная в свое горе.

***

Мысли о сыне не покидают меня ни на минуту. Я пытаюсь сосредоточиться, но страх сжимает сердце в тисках.

Жив ли он? Как он?

Я не могу оставаться в неведении.

У меня нет при себе телефона, но, когда в палате появляется медсестра, я прошу у нее телефон и по памяти набираю номер.

Я помню не очень много номеров: телефон мужа, мамы и детей, разумеется. Телефон Ильи не отвечает, Глебу звонить, разумеется, бесполезно.

Я набираю номер мамы.

Надеюсь, она хотя бы в курсе случившегося.

— Алло, мама.

— Здравствуй, Алина. Натворила же ты дел, дочка! — вздыхает она.

— Мама, я в больнице. Глеб со мной не разговаривает. Пожалуйста, скажи… Как Илья? Что с ним?

В ответ тишина. Я слышу, как мама вздыхает, и это заставляет меня вздрогнуть.

Вдруг…

Самый худший вариант?

Пожалуйста, господи, только не это!

— Мама, не молчи!

— Илья пострадал, — скупо отвечает она. — У него перелом руки, треснуло два ребра, сотрясение. Ты такая дурочка, Алина...

Я не могу поверить, что именно сейчас, когда мне нужна поддержка, она говорит мне это.

— Ты видела его?

— Нет! Не видела. Глеб запретил нам с отцом приезжать.

— Что? Да кто он такой, чтобы запрещать?

— Например, отец? Родитель, который заботится о ребенке, в отличие от его матери, которая виновата в травмах своего сына.

В ее голосе нет ни капли сострадания.

Только обвинения.

С ней так всегда: когда все хорошо, она принимает это как должное, никогда не похвалит. Но стоит только случиться неприятности, как она налетает коршуном и клюет в самые болезненные, уязвимые места.

— Мама, я не хотела этой аварии.

— Не хотела бы аварии, сидела бы на месте! — повышает она голос. — Теперь нам внука не видать, Глеб выразился предельно ясно насчет этого. Дура ты малахольная! Дура! А если бы ты ребенка убила? Да я б тебя тогда на всю твою жизнь прокляла!

Я отключаюсь, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

Боль и безысходность пожирают все мои эмоции, оставляя только пустоту.

В голове пульсирует: виновата. Виновата. Виновата.

Сыночек, любимый, прости…