ГЛАВА 17. РУСЛАН

– Мать твою…– растираю костяшки пальцев. Кожа уже болит, горит огнем.

Я почти час держал Аньку в руках, сидя на асфальте, у раскуроченного Рено в ожидании кареты скорой помощи.

Чертов час!

Она дышала, но слабо. Маленький беззащитный комочек с нитевидным пульсом.

Больничная лампа методично щелкает над башкой. Хочется, вырвать ее с корнем и запихнуть в зад электрику, который не поменял ее.

Меня раздражает даже шорох халата пробежавшей мимо меня медсестры. Все катится к чертям собачьим. Особенно время. Стрелки несутся к полуночи, а об Аньке до сих пор нет вестей.

– Хай, – Олень усаживается рядом на кушетку. – Есть вести?

От него разит холодом. Я попросил его сгонять в тачку, принести мне мой телефон. Забыл, когда гнал в больничку, как полоумный.

– Нет.

– Держи. – Отдает мне смарт и упирается локтями в колени. – Морозяка на улице, яйца звенят.

– Плевать. Если Анька не выкарабкается, кабздец всему.

– Кому именно, Авдей? Таксисту уже по хер, он отправился к прародителям.

Сева гнет пальцы. Скалится.

– Мне.

– Да ты–то причем? Она рванула сломя голову, а голову на плаху ты?

– Я позволил ей уйти. Врубаешься?

Тишина. Шестеренки в мозгу Оленя работают слишком медленно. А меня разрубает надвое при мысли о ее кончине.

Я потерял Настю. Так быстро, что свыкнуться так и не смог. Просто проглотил имеющийся факт.

Аньку я не потеряю. Расшибусь в омлет, но не потеряю. Червонец лет назад я уже сглупил. Дал свободу. Решил работа излечит, заштопает раны. Она заштопала, только криво. Рубцы по всему сердцу и мыслям.

И с уходом, а-ля побегом Королёвой я не жил толком. Так, перебивался на берегу мелкими чувствами. Встретив Настю, решил: вот она моя семья. Но мозговитый мужик на небесах переписал мою судьбу. Сказал, рано губу раскатал, Авдеев. Борись, выгрызай свое счастье.

Мне тридцать восемь. У половины мужиков моего возраста в столичном управлении уже по двое, а то и по трое детей. До хрена семейных воспоминаний, ярких мгновений. А у меня что? Полжизни учился, другую часть набирался опыта и знаний, скакал по грязным подворотням и заброшкам в поисках очередного мудака.

И вот в почти сорок – я одинокий майор, с кучей тараканов в подкорке.

Зашибись!

– Ну чего ты, Патрон. Все будет тип–топ. – Сева толкает меня плечом.

В конце коридора показывается Бизон. Шагает в развалку, никуда не торопится.

– Здорово.

Жмем руки.

– Короче, там муженек ее разносит фойе в пух и в прах.

Я тру переносицу, поддеваю бровь и, выдохнув, встаю.

– Как только врач появится, свистите.

Мои усталые шаги отскакивают эхом в пустоте.

– Эй, ты уверен, что хочешь этого?

Не оборачиваюсь на вопрос Севы. Поднимаю правую руку и сжимаю ее в кулак.

Разгадывайте ребус. Он прост. Аня моя женщина, не смотря на годы и расстояния. Моя! И ради нее Эверест подвину.

Иду к лестнице, жую несуществующую жвачку. Мысли клубятся, жарят изнутри. Сейчас бы сесть в тачку, врубить инструменталку и гнать, куда глаза глядят.

Только вместе с Анькой. Только с ней.

Но, мля, я ей лгал. С первой минуты.

Она меня не простит.

Я не мог иначе. Эльза слишком близко подобралась к Цезарю, именно в тот день, когда я впервые столкнулся с Анькой, я узнал о ее беременности. Эльза на сносях. У нее под сердцем ребенок Воровского. И я почти со сто процентной уверенность могу сказать: поэтому она и скрывается. Парни, молодчики, ведут расследование тихо, без шумных реверансов.

Зато я срываюсь по щелчку. Но меня, мля, бесит лощёная рожа Геры. Он прекрасно понимает, какого черта его любовница прячется. Из-за этого его тяга подогреть СМИ, чтобы те шерстили каждый уголок города в надежде поймать беглянку.

Самое верное решение в подобной ситуации – играть подпольно. Что я с парнями и делаю. Я верну Эльзу, из-под земли ее достану!

– Она моя жена! – Владик кружит возле справочной стойки. – Что у вас тут за порядки?! Сначала звоните, сообщаете, что она попала в аварию, а теперь не пускаете?!

– Симонов?!– тихонько присвистываю, спрыгивая с последней ступеньки. – Я попросил, чтоб тебя не пускали.

Он вертится. Взгляд бешеный, озлобленный.

Порвать меня на тряпки готов.

– Как же без тебя. – Выплевывает слова. – Прямо вечный спутник моей женушки.

– Идем, поговорим.

Машу рукой в сторону темного закутка слева.

– Да пошел ты на хер. Я здесь, чтобы пообщаться с врачом и узнать, в каком состоянии моя супруга. И не сомневайся, я с ней увижусь.

Я приближаюсь, хватаю его за плечо и тащу за угол. Случайно задеваю им кофейный автомат. Громыхает долго.

– Да не ори, а!

Толкаю его в стену. Расправляет острые плечи. Куксится от боли, будто пацан, сунувший пальчик в горячую кашу.

– Чего ты трешься возле нее? Трахнуть мечтаешь? Или уже?

Владик обводит языком девчачьи губы. Меня воротит.

– Она в операционной. Уже больше двух часов. Угомонись и послушай, – делаю шаг к нему, кадык ублюдка вибрирует. – Отвали от нее. Будь мужиком и подпиши бумажки о разводе. Ты же знаешь, я могу сделать твою жизнь еще более веселой, чем сейчас. Оно тебе надо?

– Кто ты такой, чтоб мне указывать? Майоришка залетный. Не лезь, куда собака носа не сунет, занимайся алкашами и бомжами.

Посмотрев влево–вправо, бью мудаку в морду с большим удовольствием. Чётенько так, красиво. Понимаю, чего мои пальцы горели. Жаждали встречи с плотью и костью Симонова.

– Мразь, – Владик карабкается на четвереньки после моего удара, мнет нос, проверяет, есть перелом или нет. – Гнида ментовская.

Я тяну его за шкирку, встряхиваю ради удовольствия. Владик наводит на меня свои черные глаза.

– Она больше не твоя, Симонов. Да и никогда ею не была. Ты пользовался девочкой, удовлетворял базовые потребности, пока не подвернулась милашка Вика. Радуйся, что ты еще кого–то прельщаешь, и запомни, приблизишься к Ане, шею сверну. И это не образное выражение.

Кашляет со смехом. Лукавый, булькающий смех возводит мой градус до пика. Вдавливаю локоть в глотку Владика, не давая пошевелиться. Его личико краснеет, белки наливаются кровью.

Он здоровый, но сил в нем меньше, чем в школьнике.

– Тебе крышка, Авдеев. Ты, сука, ответишь за…

Хрипит, вязкие слюни вылетают изо рта.

– За что отвечу? За то, что скоро оставлю тебя без кола, без двора? Без драгоценной фирмочки, основанной на денежки тестя? Попробуй. Покажи себя. Я гарантирую, что в скором времени ты туалеты мыть будешь на вокзале. И что тогда? Будет ли Викуля любить тебя? Захочет жить с нищебродом? Радуйся тому, что у тебя пока есть. А Аню забудь.

Со стороны фойе слышится возня. Из облака люминесцентного света возникает медсестра. Она ошарашено пялится на нас. У главного входа пункт охраны и, кажется, мысль позвать на помощь вспыхивает у нее в глазах сиюсекундно.

– Все в порядке, – отступаю от Симонова, достаю корочки, показываю напуганной девушке. – Этот господин уже уходит.

Владик болезненно ухмыляется, выравнивает воротник пальто и шагает прочь.

– Руслан Анатольевич, это все–таки больница.

Намекает на мое плохое и не профессиональное поведение, играя пышными бровками. Я стараюсь любезно улыбнуться. Коряво получается. Уголки губ тянет вниз сила гравитации. Или реальность.

– Хотите что–то еще добавить? – изгибаю одну бровь.

– Вы же просили сообщить о пациентке Королёвой, если появятся новости.

– Да, как она? – Моментально выравниваюсь. Взгляд каменеет.

– Идемте за мной. Операция закончилась, и врач хотел бы с вами поговорить.

Медсестра ловко разворачивается на пятках, я спешу за ней. Куртка нараспашку, я думаю о своем. Даже не замечаю, как сверкаю «Макаровым» на всеобщее обозрение.

– Вы бы спрятали это. – Моя провожатая моргает глазками на ствол в кобуре. – Пугаете людей.

Мы у подножия лестницы. И чую, пока не выполню просьбу, дальше не двинемся. Тяну молнию на куртке вверх, и она благодарно кивает.

Спустя пять минут я залетаю в кабинет доктора, оставив парней охранять палату Ани.