21

В приемной Лею ожидала немного встревоженная Стелла. Повторив свой приказ, Корнев ушел в медпункт, куда унесли женщину, а Иван молча проводил свою спутницу в приемную генерального.

Лея опустилась на диван, кутаясь в спецовку Корнева, которая все еще висела на ее плечах. Ткань была тяжелой, грубой, но теплой, и от нее исходил его запах — сложная смесь, которая заполнила ее нос. Дорогой парфюм, терпкий и свежий, пробивался сквозь более резкие ноты: древесная стружка, пар, мокрая кожа, дым и легкий, едва уловимый оттенок пота. Лея вдохнула глубже, и ее слегка передернуло — она никогда не любила мужские запахи, слишком навязчивые, слишком телесные. Но тут же подавила эту реакцию, сделав движение почти незаметным для посторонних глаз. Только уголок губ чуть дернулся, выдавая ее внутренний дискомфорт.

Стелла посмотрела на нее, прищурившись, и положила ручку на стол.

— Ты в порядке? — спросила она, и в ее голосе было больше любопытства, чем тревоги.

— Да, — ответила Лея коротко, поправляя спецовку, чтобы та не сползала. — Просто немного вымокла. Ничего страшного.

— Только травмы нам и не хватало, — устало вырвалось у Стеллы. Она покачала головой, — чай? Кофе?

— Кофе, — вздохнула Лея, проверяя камеру. К счастью, та не пострадала. — Простите…. У вас… может футболки корпоративные есть, что ли….

— Конечно, — Стелла тут же зашла в подсобку и зашуршала коробками. — У тебя размер какой?

— 42, — отозвалась Лея, мечтая наконец сбросить с себя спецовку Корнева. Его запах — этот микс парфюма, дыма и пота — уже начинал ее душить, и она с трудом сдерживала желание сморщить нос.

Через минуту Стелла вышла, держа в руках аккуратно упакованную футболку с эмблемой комбината — темно-синюю, с белым логотипом на груди. Она протянула ее Лее с легкой улыбкой.

— Вот, держи. Новенькая, прямо из коробки.

— Спасибо, — Лея взяла футболку, тут же разорвала упаковку и поднялась с дивана. — Где можно переодеться?

Стелла кивнула в сторону подсобки.

Лея не заставила просить дважды, быстро зашла в тесное помещение, снимая с себя куртку Корнева. Подумала и хищно улыбнулась, стягивая за одним и влажный лифчик — сделаем вид, что он тоже мокрый. От прохлады в кабинете соски тут же напряглись и отчетливо проступили через ткань. Лея закусила губу.

В приемной послышались тяжелые знакомые шаги, Лея замерла, точно кролик, прислушиваясь.

— Где? — коротко и жестко спросил Корнев у Стеллы.

— Сейчас вернется, — ровно ответила секретарь, не выдавая где именно Лея. — Через минуту.

— Сразу ко мне, — голос звучал точно удар хлыста.

Лея вышла из своего укрытия, как только за Корневым захлопнулась дверь кабинета.

— Выживу? — она скосила глаза на Стеллу.

— Не сомневаюсь, — одними глазами улыбнулась та. — Злой, но не на вас. Идите, через минуту принесу кофе.

Лея вздохнула, сделала спокойное лицо и зашла в кабинет.

Корнев ждал ее у окна, глядя на комбинат через мокрое стекло, опираясь на подоконник обеими руками.

— Владимир Васильевич, — откашлялась Лея, прекрасно сознавая, что он услышал, как она зашла.

Но оборачиваться он не спешил, словно справляясь с собственными эмоциями. Лея замерла, терпеливо ожидая его хода.

— Нужно ли мне говорить, чтобы ты не разглашала информацию о том, что произошло? — резко, даже через чур резко сказал он.

— Трепаться не привыкла, — холодно отрезала Лея.

Наконец Корнев медленно повернулся, и его взгляд — тяжелый, как свинец, — прошелся по ней с ног до головы. Он заметил все: легкую усталость в ее осанке, смену одежды, темно-синюю футболку с эмблемой комбината, которая обтягивала тело. Как Лея и рассчитывала, его глаза на несколько секунд задержались на ее груди — там, где ткань подчеркивала отсутствие белья, — но это было мимолетно, почти инстинктивно. Однако, подняв взгляд к ее лицу, он остался непроницаемым, холодным, как лед на стекле за его спиной. Только челюсть чуть сжалась, выдавая напряжение.

Он поймал ее глаза своими, и в этот момент тишина лопнула.

— Кто ты? — вопрос прозвучал как выстрел в лоб, без предисловий, без смягчения.

Лея выдержала его взгляд, не дрогнув. Внутри у нее все сжалось — не от страха, а от осознания, что этот вопрос значит больше, чем просто любопытство. Вот оно…. Тонкая грань, по которой следует пройти с точностью акробатки.

— Фотограф, которому вы позволили снимать комбинат, — ответила она без смущения, лишь устало вздохнув, точно его вопрос задел нечто у нее в душе.

Корнев чуть прищурился, и его голос упал, тяжелый и холодный, как лед, брошенный в бокал с вином:

— Фотограф с мировым именем, чьи фотографии уходят с аукционов за рекордные суммы?

Слова повисли в воздухе, острые и точные, как будто он давно копал под нее и теперь выложил карты на стол. Лея медленно отвернулась, не отвечая сразу. Она подошла к столу, устало оперлась руками о столешницу, чувствуя холод дерева под ладонями, и бросила сумку с камерой на кресло рядом. Ее молчание было не слабостью, а паузой — она давала ему пространство, пусть говорит, пусть раскрывается сам.

Корнев шагнул ближе, его шаги были почти неслышны на ковре, но она чувствовала его присутствие за спиной — тяжелое, давящее. Он остановился в паре метров, и Лея знала: он смотрит на нее, изучает, ищет трещину в ее броне так же, как она искала в его. Она выпрямилась, но не обернулась, оставляя инициативу ему.

— Ты хочешь, чтобы я поверил в случайность встречи на богом забытой тропе фотографа такого уровня?

Лея тихо рассмеялась — коротко, почти невесело, но с ноткой вызова. Она медленно обернулась, поднимая взгляд к нему, и чуть дрогнула — он стоял ближе, чем она думала. Его карие глаза были совсем рядом, холодные, но горящие каким-то внутренним огнем, и от этого расстояния у нее на миг перехватило дыхание. Она быстро взяла себя в руки, склонила голову набок и посмотрела прямо в него, не отводя глаз.

— А где вы рассчитывали встретить? — спросила она, и в ее голосе мелькнула легкая насмешка. — На светском приеме за бокалом шампанского? На вернисаже? В Московском салоне? В пафосном ресторане? Где?

Она сделала паузу, давая словам осесть, и чуть прищурилась, словно поддразнивая его, но в ее взгляде был не только вызов — там горела искра, которая говорила: попробуй меня переиграть. Корнев стоял близко, слишком близко, и она чувствовала его дыхание — ровное, но напряженное. Лея решила пойти дальше, отбросив формальности.

— Фотографии не там делаются, Владимир, — она принципиально опустила отчество, и это прозвучало как щелчок затвора, резкий и намеренный. — Мои фотографии, которые уходят за рекордные суммы, — это кровь, пот, усталость, работа в богом забытых местах, под палящим солнцем или на дороге с козой! Не знал этого, да? Или ты считал, что только твоя работа сложная? Что только ты выкладываешься по полной? И знаешь, гораздо чаще я не на тусовках зависаю, а по колено в дерьме, болотах или мазуте стою! Смотрю на боль, усталость, работу или жизнь других! На детей, которые умирают от голода, на женщин, которые тащат воду через пустыню, на мужчин, которые ломают спины ради куска хлеба! Я не сижу в теплых галереях, пока мои снимки висят на стенах — я там, где они рождаются, где каждый кадр — это борьба, риск и правда! Так что да, спасибо, что не дал сгинуть с козой. А своей СБ скажи, что херово роют — если бы копали глубже, знали бы, что я не из тех, кто боится испачкать руки!

Она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза, и ее голос, начавшийся с насмешки, к концу стал жестким, почти звенящим от сдерживаемой силы.

— Что ты забыла у нас? — процедил он сквозь зубы, не уступая ни на грань. — Хочешь сказать, что случайно оказалась здесь?

Лея горько засмеялась — коротко, с ноткой усталости, которая прорвалась сквозь ее броню. Она посмотрела на него и ее глаза, обычно цепкие и уверенные, на миг затуманились.

— Я устала, Владимир, — сказала она, и в ее голосе не было игры, только правда, тяжелая, как камень. — Африка из меня душу вынула. Я ведь никогда не хотела быть военным фотографом, снимать боль и смерть. Я поехала снимать самобытные племена, дикую природу, иную культуру. А там смерть — это неотъемлемая часть жизни. Там… это обыденность. Болезни, голод, избитые дети, изнасилованные женщины, которых даже за людей не держат… Мужчины, что умирают за миску еды, матери, что хоронят младенцев в песке, потому что нет сил копать глубже. Я видела, как люди разлагаются заживо от лихорадки, как деревни вырезают за ночь, как дети с автоматами стреляют друг в друга, не зная, зачем. Это не кадры для аукционов — это кошмары, которые я таскаю с собой. И я приехала сюда не случайно, а потому что хотела снять что-то другое — работу, жизнь, людей, которые строят, а не разрушают. Увидеть не смерть, а борьбу за что-то стоящее. Вот что я забыла у вас.

Она замолчала, опустив взгляд на свои руки, которые чуть дрожали — не от страха, а от того, что она выложила больше, чем собиралась. Африка ударила ее сильнее, чем она была готова признать даже себе, и сейчас эта правда вырвалась наружу, почти против ее воли. Лея подняла глаза на Корнева, ожидая его реакции, но не отступая.

— Те фото, что были проданы — лишь малая часть того, что осталось в памяти. То, что я хотела оставить, а все остальное — стереть… Выжечь из головы, как ржавчину с металла. Но оно не уходит, Владимир. Оно цепляется, как песок в пустыне — везде, в каждом углу, в каждом вдохе.

Корнев молчал, глядя на нее с той же непроницаемой маской, но что-то в его позе изменилось — напряжение в плечах ослабло, хоть и едва заметно. Он отвернулся, шагнул к шкафу у стены и достал бутылку виски. Движение было небрежным, почти механическим: он плеснул янтарную жидкость в два стакана, не спрашивая, хочет ли она. Протянул один ей, и Лея молча приняла, чуть задев его стакан краем своего — легкий звон стекла прозвучал как точка в ее исповеди. Она сделала глоток, чувствуя, как тепло виски обжигает горло, и опустилась в кресло напротив него.

— Я ведь начинала всего лишь PR-специалистом, — хрипло продолжила она, глядя куда-то мимо него, в пустоту. — Камера была просто хобби, способом отвлечься. А потом… потом это стало всем. Вот и подумала: а может, начать сначала? Честная работа на издательство, поискать вдохновение там, где начинала когда-то. Ткнула пальцем в карту и… оказалась у вас. Без планов, без подвоха. Просто устала снимать смерть.

Она замолчала, крутя стакан в руках, и посмотрела на него — уже не с вызовом, а с какой-то усталой откровенностью. Виски слегка притупил ее нервы, но она знала: он не поверит в полную случайность. И все же в ее словах было достаточно правды, чтобы он задумался. Корнев сел напротив, сделал глоток из своего стакана и поставил его на стол с тихим стуком.

Хмыкнул — коротко, едва заметно, и откинулся на спинку кресла. Его взгляд скользнул по ней, задержавшись на ее руках, все еще чуть дрожащих, на футболке, которая обтягивала тело, на лице, где усталость проступала сквозь маску уверенности. Корнев молчал, и Лея знала: он обдумывает каждое ее слово, взвешивает, ищет подвох. Но она дала ему достаточно правды, чтобы запутать — и достаточно игры, чтобы удержать контроль.

— Что дальше, Лея? — вдруг спросил он, и его голос стал мягче, с едва уловимыми бархатистыми нотками, которые она услышала впервые. Это было неожиданно — как будто лед в нем треснул, пропустив тонкую струйку тепла.

Лея пожала плечами, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутри что-то дрогнуло от этого тона. Она села, откинулась на спинку стула, скрестила ноги и посмотрела на него с легкой улыбкой — не насмешливой, а почти деловой.

— Сейчас ты отсмотришь фото, — сказала она ровно, будто это было само собой разумеющимся. — Удалишь все те, что тебе не приглянулись. Если что-то за три дня понравилось тебе — у тебя приоритетное право на приобретение. Все остальное — мое. Я заберу и на следующей неделе уеду на коксохимическое предприятие. Мы больше вряд ли встретимся.

Она замолчала, наблюдая за ним. Ее слова звучали просто, как план, который она давно продумала, но в них был легкий намек — тонкая ниточка, которую он мог потянуть, если захочет. Корнев смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не разочарование, не облегчение, а что-то среднее, похожее на сожаление.

— Я… — он откашлялся, — не это имел ввиду. Какие планы на будущее после…. нашей области?

— Понятия не имею, — фыркнула она. — Может даже пока у вас останусь, хорошие фотографы на дороге не валяются. Надоест — уеду.

Она замолчала, отпив виски. Корнев кивнул, но что-то в его лице изменилось — он задумался, и Лея уловила это по тому, как он чуть нахмурил брови. Вдруг поднялся с кресла, подошел к окну и остановился там, глядя на мокрый комбинат, освещенный тусклыми фонарями. Тишина повисла между ними, и Лея ждала, чувствуя, что он собирается сказать что-то важное.

— А если… — начал он, помолчав, и его голос стал ниже, осторожнее, — если я предложу… контракт?

Лея с удивлением подняла брови, будто не ожидая такого поворота. Она выпрямилась, глядя на его спину, и ждала продолжения.

— На полгода, Лея, — продолжил он, не оборачиваясь. — Ты хотела увидеть глубинку — я дам такую возможность. У меня выборы через девять месяцев, сейчас придется много ездить по области и округу. Нужен хороший PR и… да. Ты фотограф, но ты ведь работала и в PR-сфере? Я не смогу предложить тебе ту цену, по которой ты привыкла работать, но… ты — художник. А художники видят то, что другие пропускают.

Он повернулся к ней, и его взгляд был серьезным, почти просящим, хотя в нем все еще оставалась та стальная твердость, которую она уже знала. Лея молчала несколько секунд, переваривая его слова.

— Неожиданно, — наконец, ответила она. — Мне нужно подумать.

— Понимаю….

Он вздохнул, опуская голову.

— Я согласна, — вдруг резко сказала Лея. — Твою ж…. в конце концов ради этого я сюда и ехала — поработать снова заштатным фотографом.

Корнев удивленно поднял голову — явно не ожидал столь быстрого согласия. Лея тихо засмеялась.

— Я не девочка, чтобы ломаться, — пояснила она. — Но договор — на месяц, с возможностью пролонгации. Съем квартиры за ваш счет, Владимир Васильевич, — снова перешла на деловой тон, — детали договора обсудим позже, если не возражаете.

— Не возражаю, — кивнул он, едва заметно улыбнувшись. — Кабинет для работы, транспорт, квартира, зарплата — я не собираюсь экономить на тебе. Единственное, что по должности будешь числиться в архиве, подойдет?

Сердце Леи сделало кувырок.

— Мне вообще все равно — хоть грузчиком, если только не заставите таскать грузы, — ровно отозвалась она.

— Тогда через неделю жду на работе, — Корнев подошел к ней ближе, взял со стола стакан с виски, Лея сделала тоже самое. Глядя в глаза друг другу они снова едва заметно снова прикоснулись стаканами, скрепляя свой странный союз. Выпили залпом — ни один не поморщился, глядя на другого.