Эпилог · Или около того

Ночью температура у Владимира спала. Он проснулся в кромешной темноте, прорезаемой светом фонаря с улицы весь мокрый, с быстро стучащим сердцем. И даже не сразу понял, что горячий, прижимающийся к нему все теснее комочек — это Лея, сотрясаемая ознобом.

А когда понял — испугался. Схватил бесконтактный градусник, навел на женщину и вздрогнул — высветилось 39,9.

Быстро встал, рванул на кухню, где, роняя на стол ненужные блистеры с таблетками, нашел жаропонижающее.

— Лея, — он потряс её за плечо, стараясь держать голос ровным, но в нём всё равно дрожала тревога.

Она с трудом разлепила мутные, затуманенные глаза, её лицо блестело от пота, а губы пересохли и потрескались.

— Отвали… — прохрипела она, слабо отмахнувшись, но рука тут же бессильно упала.

— Я сейчас силой заставлю. Пей, — его голос стал твёрже, почти приказным, хотя внутри всё кипело от страха.

Она сделала несколько глотков, закашлялась, тихо выругалась и допила все. Потом снова свернулась клубочком в его кровати, подтянув колени к груди.

Владимир лег рядом, чувствуя выступившую испарину, жуткую слабость и страх. Иррациональный страх за женщину, лежащую рядом. Так и не мог сомкнуть глаз до тех пор, пока не почувствовал, что она стала сбрасывать одеяло, постанывая во сне, вспотевшая от спадающей температуры. Он повернулся к ней, осторожно обнял за талию, притянув к себе, чувствуя её горячее тело под своими ладонями. Его руки гладили её по спине, по голове, успокаивая, как ребёнка после кошмара. Она сначала протестующе промычала что-то невнятное, слабо дёрнувшись в его объятиях, но потом затихла, прижимаясь к нему спиной. Её дыхание стало спокойнее, глубже, жар отступал, и она наконец вытянулась, доверчиво прильнув к нему. Он устало закрыл глаза.

Днем она то просыпалась, то засыпала вновь, прислушиваясь к тому, что происходило дома. Ожидаемо утром Снега разревелась, узнав, что заболела и сама Лея, напуганная, растерявшаяся. Слишком много раз этот ребенок видел, как уходили после болезни те, кто был ей дорого, кто был для нее всем.

Лея хотела встать. Пусть шатаясь подойти к девочке, обнять ее и пообещать, что все будет хорошо, но сил не было даже на это. Едва она спустила ноги на пол, как в голове зашумело, и она завалилась на бок, проклиная и болезнь и себя — последний раз ее так рубило гриппом почти три года назад. Но рядом тогда была верная Лора. В этот раз Лоры не было, но был Владимир.

Он вошел в комнату со Снегой на руках. Девочка цеплялась за его шею, её лицо было мокрым от слёз, а глаза — огромными, полными ужаса. Владимир бросил один взгляд на Лею, лежащую в беспомощной позе около кровати, и, не говоря ни слова, шагнул к ней. Его движения были быстрыми, но осторожными — он уложил её обратно, подтянув одеяло до подбородка, будто она была ребёнком, которого нужно укрыть от холода.

— Мама… — Снега сползла с его рук и уткнулась Лее в горячую шею, её маленькие пальцы вцепились в её плечо, а слёзы капали на кожу.

— Не дождёшься, — прохрипела Лея, выдав слабую, но ехидную улыбку, пытаясь разрядить её страх своим привычным юмором. — От гриппа, малыш, ещё никто не помирал. Ты выздоровела, папа — почти. Через три дня встану и я. Ты теперь, как самая здоровая из нас, — за старшую. Отца — накормить, мне компресс сделать. Справишься?

— Конечно, мам, — прошептала Снега сквозь слёзы, шмыгнув носом. Её голос дрожал, но в нём мелькнула решимость. Она вытерла щёки рукавом и умчалась на кухню, топая босыми ногами по полу, полная детской серьёзности.

Владимир остался стоять у кровати, глядя на Лею сверху вниз. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в нём уже не было той лихорадочной дрожи — он держался, хотя слабость всё ещё цеплялась за него. Он молча опустился на край кровати, взял влажное полотенце с тумбочки и приложил к её лбу, чуть нахмурив брови. Лея закрыла глаза, чувствуя прохладу ткани, и тихо выдохнула.

— Не оставляй ее…. Она напугана до смерти…. Оля, Инна — для Снежи болезнь — это личный ад.

— Не оставлю обеих, — он наклонился и поцеловал ее в лоб.

Сил спорить и сопротивляться не было. Тем более, что это было приятно.

Сон, усталость, тихие голоса, жаропонижающие и пот после них. Лея металась по кровати, выискивая то место по прохладнее, когда действовали лекарства, то пытаясь согреться — когда снова поднималась температура.

Владимир всё время был рядом. Молча. Не суетился, не говорил лишнего — только отдавал короткие, тихие распоряжения, как командир на посту: «Снега, принеси воды», «Полотенце смени». Её возражения и ругань — «да отстань ты, справлюсь» — он пропускал мимо ушей, даже не глядя в её сторону, просто делал своё дело. Его руки, всё ещё слегка дрожащие от недавней болезни, были твёрдыми, когда он поправлял одеяло или клал ей на лоб новый компресс.

Снега постепенно успокоилась. Сначала её большие глаза, полные страха, следили за каждым движением Леи, но присутствие Владимира, его спокойная уверенность, медленно сняли с неё этот груз. Когда Лее становилось получше и сознание прояснялось, девочка забиралась к ней на кровать, прижималась к её боку, и они вместе смотрели фильмы, старые мультики или что-то лёгкое, что не требовало напряжения. Снега тихо комментировала происходящее на экране, иногда смеялась, и Лея, несмотря на слабость, находила в себе силы улыбнуться в ответ. А когда жар возвращался и Лея снова проваливалась в забытьё, Снега крутилась где-то рядом — помогала отцу, приносила стаканы с водой или просто сидела в углу с книгой, бросая на неё тревожные взгляды. Владимир следил за ними обеими, не отпуская ни на шаг.

А вечером, когда уложил Снегу, вернулся к ней. Молча скинул с себя одежду, и лег рядом.

Лея фыркнула, бросила недовольный взгляд. И подвинулась, уступая место.

Он обнял ее, прижал к себе и поцеловал в висок.

Все повторилось и на следующий день: молчаливая забота, ни слова лишнего, уверенность и надежность. Снега рядом, уже совершенно спокойная и даже как будто веселая. Фильмы, которые они смотрели, лежа уже втроем на кровати, точнее смотрели Снега и Владимир, а Лея тихо дремала, успокоенная их присутствием, мерной болтовнёй с планшета и прохладной ладонью Владимира, лежащей на ее лбу. Иногда он тоже замолкал, проваливаясь в легкую дрему, а Снега молчала, с улыбкой глядя на полусонных родителей.

Чай с малиной, который ее постоянно заставляли пить. А вечером она тихо попросила принести из ее комнаты свежую футболку и позволила Володе ее переодеть.

— Снега сказала, что твоя любимая, — он расправил хлопковую ткань.

— Да, — кивнула Лея, снова забираясь под его одеяло. — Снега и Лора подарили на новый год.

Владимир с легкой усмешкой рассматривал футболку — на белой ткани красками были оставлены три ладошки и подпись к ним: Лора, Лея, Снега. И лапка с подписью — Кошка.

— По-моему чего-то здесь не хватает, — он лег рядом, привычно прижимая Лею к себе.

— Что, не терпится полапать меня за грудь? — фыркнула она, укладываясь головой на его плечо. — Приду в себя и разрешу.

— Почему именно грудь?

— Потому что я так хочу, — она закрыла глаза, проваливаясь в сон, — для симметрии.

Он снова поцеловал ее, на этот раз в уголки губ, вызвав слабую улыбку.

А утром, пока солнце ещё не взошло, и комната тонула в предрассветной полутьме, его поцеловала уже она. Сквозь сон он слышал, как Лея проснулась — тихо зашевелилась, осторожно выбралась из-под одеяла и прошлёпала босыми ногами в ванную. Он лежал, не открывая глаз, прислушиваясь к её шагам, к шуму воды, и через пару минут почувствовал, как кровать снова прогнулась под её весом. Она вернулась, легла рядом, положила голову ему на плечо и обняла — её рука скользнула ему на грудь, тёплая, чуть дрожащая от слабости. Лея не спала — он чувствовал это по её дыханию, неглубокому и неровному, и по тому, как она чуть шевельнулась, прижимаясь ближе.

А после подняла голову и посмотрела прямо в лицо, рассматривая, изучая. Его сердце сжалось от тоски, острой и почти болезненной, — он слишком хорошо понимал, что сейчас вряд ли выглядит так, чтобы её впечатлить. Бледность, осунувшиеся скулы, следы болезни и прожитых лет — всё это лежало перед ней, как открытая книга. Но заставил себя лежать спокойно, не открывая глаз, не пугая. И почувствовал, как она наклонилась, легко касаясь губами его губ.

Не смог не ответить — мягко, очень осторожно, не переходя никаких границ.

Она отстранилась, вздохнула, уткнулась носом в его шею и снова уснула, прижимаясь к нему всем телом.

Эти поцелуи стали почти ритуалом — тихим, ненавязчивым, но важным, как дыхание. Это было то, что они позволяли друг другу, оставаясь в рамках, но и не отдаляясь. Он мог наклониться к ней, подавая чай или кофе, и легко коснуться её губ — просто, естественно, без слов. Она отвечала тем же, когда они играли со Снегой или учили её чему-то новому, наклоняясь к нему с лёгким поцелуем. Иногда он целовал её, когда она начинала злиться из-за не получающейся работы, ругалась или терла уставшие глаза, её голос становился резким, а он молча подходил, касался её губами, и она выдыхала, успокаиваясь под этим простым жестом. А она целовала его, когда видела, что он устал — приходил с кухни с тяжёлым взглядом или замирал, глядя в окно, — её губы находили его, и он чувствовал, как напряжение в плечах растворяется.

Лея медленно, но верно шла на поправку. Её голос стал чище, движения — увереннее, и она уже не дремала полдня, а сидела с ними, смеялась над шутками Снеги, пила свой чай без ворчания. Владимир замечал это, и внутри него рос страх — тихий, но упрямый, — что она вот-вот переберётся обратно в свою комнату. Он ждал этого каждый вечер, глядя, как она встаёт с кровати, и внутренне готовился услышать: «Пойду к себе». Но она не торопилась. Она снова и снова возвращалась к нему, ложилась рядом, устраивалась под одеялом, как будто это было само собой разумеющимся. Её вещи начали перекочёвывать из её спальни в его шкаф — сначала зубная щётка появилась в его ванной, потом пара футболок осела на полке, а следом переехала её любимая кружка, и Владимир поймал себя на том, что улыбается, глядя на этот медленный, но верный захват его пространства.

Иногда они тихо говорили в полной темноте.

— Пора, да? — голос Леи был мягким, но в нём сквозила неизбежность.

— Я давно должен был быть в Цюрихе… — ответил он, его рука лежала на её плече, пальцы медленно гладили её кожу, будто пытаясь задержать время.

Тихий вздох вырвался у неё — не тяжёлый, а скорее задумчивый, как будто она уже прокручивала в голове все варианты.

— Лея, может, чёрт с ним, с учебным годом, поехали со мной? — спросил он тихо, почти шёпотом, не переставая гладить её плечо. — Снеге нужны мы оба… Всё равно год у неё рваный получился, а по факту в школу она пошла рано…

— Да думала я об этом… — призналась Лея, её голос стал чуть живее, но всё ещё усталым. — По уму её и в школу-то надо было в Австрии отдавать, но мы тебя ждали… Немецкий она более-менее понимает, сложно будет, но при полном погружении… И, блин, если уедем сейчас, будет полгода, чтобы она язык подтянула. Что у тебя с документами?

Он тихо засмеялся — коротко, хрипло, но с лёгкой теплотой, которая редко пробивалась в его голосе.

— Ну, я, как и ты, — гражданин Австрии тоже.

— Я стану только через три месяца, — фыркнула она, слегка толкнув его локтем под одеялом.

— А я уже почти десять лет как, — признался он, и в его тоне мелькнула тень старой гордости. — Правда, Татьяна и… — он замолчал, болезненная пауза повисла в воздухе, и Лея не прерывала её, зная, как глубока эта рана и как сильно кровоточит, — и дети тоже… Но наше шале она продала…

— Ой, у меня дом в Альпах, — фыркнула Лея с лёгкой насмешкой, перебивая его мрачную мысль. — Полчаса до Зальцбурга.

Он повернул голову, хотя в темноте её лицо было лишь смутным силуэтом, и усмехнулся, чуть громче, чем хотел.

— Серьёзно? — в его голосе мелькнуло удивление, смешанное с облегчением.

— Нет, пошутила, — ядовито бросила она, и в её голосе мелькнула привычная насмешка, но тут же смягчилась. — Три года назад купили, когда я Лору туда отправила на лечение. Она там хозяйка, но дом большой, с двумя входами. Младшая школа есть прямо в деревне, а до старшей дожить надо. Документы Снежки готовы, можем ехать хоть завтра. Да и тебе мотаться оттуда по делам будет удобнее.

Он повернулся к ней, резко, почти рывком, и впервые поцеловал её по-настоящему — не сдерживаясь, как давно хотел, с той глубиной, что копилась в нём всё это время. Его губы нашли её, тёплые, настойчивые, и он ждал, что она отпрянет, оттолкнёт, но Лея не сделала ни того, ни другого. Она ответила — сначала осторожно, а потом сильнее, разжигая в нём огонь, который он так долго держал под контролем. Её пальцы скользнули ему на затылок, слегка сжали волосы, и это было как искра, от которой внутри всё вспыхнуло.

— Нам нужна будет неделя, чтобы забрать документы из школы, — продолжила она, чуть отдышавшись, её голос был хриплым, но спокойным. — Не хочу привлекать лишнего внимания местных органов, — даже в темноте он почувствовал, как она брезгливо поморщилась, и почти увидел, как её губы искривились в знакомой гримасе.

— Снеге завтра скажем? — спросил он, всё ещё ощущая тепло её дыхания на своей коже.

— Не вижу смысла тянуть, — ответила она, наклоняясь сама и поцеловав его снова. На этот раз она позволила чуть больше — её губы задержались дольше, приоткрылись, и он почувствовал лёгкий намёк на то, что могло быть дальше.

Их пальцы переплелись в полной тишине, ладонь к ладони, и этот простой жест был громче любых слов. Он лежал, чувствуя, как её тепло проникает в него, и вдруг спросил, почти шёпотом:

— Лея?

— М? — она чуть повернула голову, её волосы коснулись его щеки.

— Когда ты… ну… когда… — он запнулся, подбирая слова, — ты и поцелуев не чувствуешь?

— Чувствую, — тихо ответила она, и в её голосе мелькнула лёгкая улыбка. — Как раз на этой стадии я чувствую всё. Поцелуи, ласки… Я отключаюсь незадолго до… Словно переключатель щёлкает.

— Значит, целовать тебя можно? — спросил он, и в его тоне было больше надежды, чем он хотел показать.

— И нужно, — тихо рассмеялась она, наклоняясь к нему всё ближе, её губы почти касались его. — Целуй, Вов, сколько хочешь.

Он не заставил её повторять — притянул к себе, целуя снова, мягко, но с той уверенностью, что теперь ему не нужно сдерживаться. Она смеялась в его губы, тихо, хрипло, и отвечала, позволяя этому огню гореть все ярче.

И были сборы, когда Снега и Лея постоянно перекладывали свои чемоданы, судорожно соображая, что брать с собой, а что нет.

И был переезд, веселый, суетливый, сопровождаемый ехидными замечаниями Леи, уверенными Владимира и счастливым смехом Снеги.

И были легкие слезы, когда Снега прощалась с квартирой, которая была ей домом больше полугода.

И были тихие пол часа, когда Владимир и Снега терпеливо ждали в машине, а Лея вышла на набережную Невы с небольшой коробкой в руках. Она открыла коробку и посмотрела на вещи, которые лежали там: массивное золотое кольцо с крупным брильянтом, принадлежащее когда-то ее отцу, браслет белого золота из сплетенных между собой веточек, маленький флакон духов, так ни разу и не распечатанный и еще несколько безделушек, стоящих бешенных денег. Лея захлопнула шкатулку и без всякой жалости швырнула ее в серую воду.

И было знакомство с Лорой, высокой, не красивой женщиной, ходящей с тростью, встречавшей их в аэропорту Вены. Его поразили ее глаза — невероятно темные и глубокие. И ее голос, мягкий, обволакивающий. Она обняла Лею и Снегу, прижимая их к себе, и он вдруг понял, что эти трое связаны настолько сильными и прочными нитями любви и понимания, что никто и никогда порвать эти нити не сможет.

И были ночи, наполненные тихими разговорами и поцелуями, которые иногда заходили чуть дальше, иногда были легкими, поверхностными и шутливыми.

И была первая весна в горах.

И первая ссора.

И первое примирение.

И когда через пол года они слились воедино, был первый настоящий крик удовольствия, который он выпил своими губами, не давая ей перебудить весь дом.

А после, когда он уснул, а Лея лежала на его груди довольная и сытая как кошка, она вдруг тихо заплакала, глядя в его удивительно некрасивое лицо.

Она не знала, сколько времени им отпущено — 10 лет, 20 или 30. Может, меньше, может, больше, но эта неизвестность не пугала её. Она точно знала одно: ни один день из тех, что им даны, она не потеряет впустую. Она даст ему всё, что только может дать — любовь, глубокую и тихую, заботу, которая не кричит о себе, но чувствуется в каждом жесте, силу, чтобы он мог опереться на неё, когда его собственная иссякнет, и поддержку, которая не требует слов. Ей уже не важно, как он выглядит — седина в его волосах, морщины, что прорезали его лицо, или усталость в его походке. Не важно, сколько ему лет — цифры давно потеряли смысл. Не важно, что будут шептаться за их спинами, сейчас или позже — осуждающие взгляды, сплетни, колкие слова о разнице в возрасте или прошлом. Пусть говорят что угодно, ей плевать. Потому что он — её единственный мужчина, и других рядом с ней не будет. Никогда.

Потому что он — единственный, кто не ломал её, не рвал на куски, как все до него, а собрал её, разбитую, по осколкам воедино. Он не требовал от неё того, чего она не могла дать, не пытался заполнить её пустоту собой, а просто был рядом — тёплый, живой, настоящий. Каждый его взгляд, каждое прикосновение, каждый его хриплый «спи, любимая» в ночи склеивали её трещины, которых она сама уже не замечала. Он не видел в ней куклу, не искал в ней спасения для себя — он видел её, настоящую, со всеми её шрамами, и не отвернулся. И теперь она знала: он — её дом, её якорь, её причина жить дальше. И она будет с ним, сколько бы времени им ни дала жизнь, до последнего вздоха — не потому, что должна, а потому, что любит. Впервые в жизни — любит.