Глава 38

Вероника

Раздеваюсь. Механически снимаю свитер, джинсы, надеваю домашние штаны и легкую футболку. Сажусь на кровать. Прислушиваюсь.

Слышу, как Стас уходит с кухни. Как хлопает дверь в гостиную, как он включает телевизор на полную громкость, чтобы насолить мне, потому что знает, что я не люблю, когда он так делает. Как же это по-детски глупо.

Ну и пусть.

Я жду ещё несколько минут привыкая к шуму телевизора за стеной. Потом выхожу из комнаты. Иду на кухню.

На столе стоит его нетронутый ужин. Сковорода валяется в раковине. На полу лужица жира и несколько кусочков мяса. Игнорирую. Я больше не буду ему прислуживать. Пусть сам убирает за собой.

Открываю холодильник. Достаю йогурт, нарезаю хлеб, намазываю маслом. Наливаю себе чай. Быстрый ужин. Без изысков, но сытный, чтобы не голодать до завтрашнего утра. Сажусь за стол, начинаю есть.

Телевизор всё так же орёт из гостиной. Какая-то комедия с закадровым смехом. Искусственный, дурацкий смех, от которого хочется выть.

Доедаю. Мою посуду. Иду в ванную.

Горячая вода льётся на плечи, смывает усталость, смывает запах больницы, смывает его голос, его лицо, его “Вероника, пожалуйста”.

Возвращаюсь в спальню. Закрываю дверь на замок. Ложусь в кровать. Смотрю в потолок.

Телевизор выключается. Тишина. Тяжёлая, давящая.

Я уже почти засыпаю, когда телефон на тумбочке оживает. Вибрация разрезает тишину.

Протягиваю руку. Беру телефон. Смотрю на экран.

Людмила Петровна.

Моя свекровь. Женщина, которая приняла меня в семью, которая радовалась нашей свадьбе, которая звонила мне каждую неделю, спрашивала, как дела, приезжала, поддерживала меня.

Сейчас наши встречи стали куда реже. И далеко не такие по-домашнему уютные, из-за ее загруженности.

Делаю глубокий вдох. Она не знает. Она ничего не знает. Я ей ничего не говорила, стараясь не отвлекать от дел, и не впутывать ее в наши семейные разборки, а Стас… Усмехаюсь. Он бы никогда не признался матери в подобном, но кажется, пришла пора и ей все узнать.

Провожу рукой по лицу и отвечаю.

— Алло, — мой голос звучит устало, безжизненно. Не думала, что это всё будет так утомительно. А может, это работа так на мне сказалась? Сегодня был день не из лёгких. Да и в отпуске я давненько уже не была.

— Вероничка, привет, — мягко тянет Людмила Петровна. — Не знаешь, где Стас? Я уже несколько дней не могу до него дозвониться. Если он дома, то может дашь ему трубочку?

Смотрю на дверь. Сквозь неё почти ничего не слышно. Только редкие вздохи и скрип дивана, когда он ворочается.

— Попробуйте позвонить ему позже, — говорю я. — Или завтра. Он... он сейчас занят.

— Так я ему и сегодня звонила, и вчера, и позавчера, — в её голосе появляется тревога. — Он как сквозь землю провалился. Хоть в клинику к вам езжай, и на приём к нему записывайся.

Я усмехаюсь. Нервно, горько.

— А вы попробуйте, — вырывается у меня. — Много интересного узнаете.

— О чём ты говоришь, Ника? — в ее голосе появляется напряжение.

— Да я так, — спохватываюсь. — Болтаю всякое.

— Ника, — Людмила Петровна делает паузу. — Ты же знаешь, что можешь со мной всем поделиться. Я всегда была на твоей стороне. Я тебя приняла в семью и ни разу не пожалела. Ты же мне как родная. Что случилось? Он тебя обижает? Ты только скажи мне, и я его...

Она не договаривает. Но я знаю, что она хочет сказать. “Я его прибью”. “Я его заставлю”. “Я ему устрою”. Но в нашем случае ничего не исправить. Уже не исправить.

Я смотрю на дверь. На языке вертится сцена в кабинете, ванильный аромат, кофе на его спине, её размазанная помада, консилиум, медсестра в лифте, предложение завести ребёнка.

Сто тысяч деталей. Сто тысяч доказательств того, что мой брак разрушен. Что он убил его собственными руками.

Но я молчу.

— Ника, — её голос становится встревоженным. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — выдавливаю я. — Простите. Задумалась.

— Я так понимаю, ты мне как всегда ничего не расскажешь? — она вздыхает. — Опять будешь замалчивать ваши проблемы и выгораживать его?

— Нет, — говорю я чётко. — Не буду. Больше я не буду его выгораживать. В этом нет больше смысла.

— Ника, — её голос дрожит. — Ты меня пугаешь. Что у вас случилось? Мой сын же не сделал ничего такого, что ты решила...

Она не договаривает. Но мы обе понимаем, что она имеет в виду. Развод.

— Вы правы. Я подала на развод, Людмила Петровна, — признаюсь я. Слова звучат как приговор. — Сегодня. И я уже была у адвоката.

В трубке повисает тишина. Такая же тяжёлая, как в комнате.

— Вероника…, — наконец выдавливает она. Я слышу, как она пытается не заплакать. — Что он сделал? Скажи мне, милая.

— Давайте не сегодня. Уже слишком поздно. Я устала.

— Хорошо-хорошо, но я завтра приеду к тебе на работу, — отрезает она. — У тебя есть время на встречу со свекровью, или мне стоит записаться на приём, чтобы поймать тебя?

Я почти улыбаюсь. Я знаю этот тон. Сейчас с ней спорить бесполезно. Она приедет. Даже если я скажу “нет”.

— Подождите секунду.

Открываю приложение с расписанием. Завтра плотный день, но в обед есть перерыв. Почти два часа.

— Я могу завтра в обед, — говорю я. — Перерыв почти два часа.

— Хорошо, милая, — её голос смягчается, становится почти материнским. — Жди меня завтра. Я приеду, и мы с тобой поговорим. Обо всём поговорим.

— Хорошо, — шепчу я.

— Держись, Вероника. Мы справимся, — говорит она перед тем, как сбросить вызов.

Трубка умолкает. Ещё пару секунд смотрю на экран, потом кладу телефон на тумбочку.

Завтра будет тяжелый разговор, но я его выдержу.