Глава 15. Она

Стас поднимает руки, в знак примирения, и подается вперед, с видом, будто хочет словить мои ладони. Но я переплетаю руки под грудью и яростно дышу, как будто перед битвой.

Муж пытается говорить со мной мягким голосом.

— Успокойся, ты просто перенервничала. Одно событие наложилось на другое. При сотрясении мозга может возникнуть небольшая спутанность сознания и навязчивые идеи. Тебе следует как можно больше отдыхать и не думать о плохом. Психолог тебя навестит прямо здесь. Ты ведь так к ней и не сходила, верно?

Я смотрю на Стаса и, к своему большому сожалению, не вижу в нем мужчину, за которым чувствуешь себя как за каменной стеной.

Так было когда-то, но не сейчас.

— Ты — там.

Он хмурится, не понимая.

— Что?

— Мыслями там, с ней, с сыном. Не со мной.

Его лицо сразу же ожесточилось, став холодным и отстраненным.

— Не будем поднимать эту тему снова и снова. Я все сказал, и мне больше нечего добавить, — отрезает.

Ему надоело поднимать эту тему?

Он считает, что сказал, и я должна это принять? Вот так сразу!

Безоговорочно.

Без возможности возразить или высказаться, как глубоко мне неприятно, противно и больно…

Шрамы, когда-то зарубцевавшиеся, снова стали открытыми ранами.

Как он не понимает?

— Ты утверждаешь, что связь была разовая. Но то, как ты ездишь туда, ночуешь, проводишь время… Разве это не связь? Может быть, даже более крепкая, чем если бы ты просто имел ее раком.

Муж мрачнеет.

— Ни к чему скатываться в пошлости.

— Но ты же любишь быть сзади. Любишь быть главным и сильным…

В голове проносится один из моментов близости.

Стас крепко сжимал мои бедра в самом начале, а потом, разогревшись, добавлял остроты к финалу. Одна рука блудила между ног, добавляя искушающей ласки, до изнеможения. Второй рукой он крепко обхватывал шею и сжимал пальцами.

Горячий, жадный, не растерявший аппетит на постельное утехи.

Пока я ему отказывала в близости, он добирал на стороне…

Не верю, что такой мужчина, как он, мог довольствоваться одним разом.

Хотя в прошлом, по его неистовству и напору, с которым он проводил время со мной в постели, когда увез к морю, я решила, что он не был ни с кем. Яростный, горячий, иногда чересчур напористый… Откровенный в своей отчаянной жадности достучаться до меня.

Вспоминаю то время и запрещаю себе думать, реагировать.

Игнорирую жар и тепло отзывчивого тела.

Этому не бывать.

Он просто чувствовал за собой вину и старался ее загладить!

— Ты предаешь меня каждый раз, когда ездишь туда. Было бы тебе на нее все равно, откупился бы деньгами. Закрыл ей рот! — говорю громче.

— Видишь ли, дорогая, нет нужды, как ты выразилась, закрывать ей рот. Руфина не требует, не шантажирует, не просит принять Матвея. Она не… Не типичная девка, которая решила взять мужика на пузо, и использует это, как козырь.

— Ты так яро ее защищаешь. Она сосет лучше, чем я? — хмыкаю.

— Не представлялось возможности сравнить.

Меня достало, как он ее выгораживает! Как защищает.

О, она же просто святая! С чистыми глазами, напоминающими озера.

Но я вижу в ней блудницу. Таких сжигали на кострах…

Если она святая, то как она от него залетела?

Без секса!

Ах, это было один раз и можно закрыть глаза?

Но теперь он несколько лет к ней таскается, весь из себя благородный рыцарь…

Я не поверю, что она не пытается уложить моего мужика в постель.

— Может быть, зря, Стасик? Ты сравни… Сравни, может быть, с ней тебе больше понравится? Она моложе. Подарила тебе радость отцовства… Можешь обрюхатить ее еще разочек, ведь у тебя в штанах прибор работает как часы. Подумай… Она ничего не требует, принимает все, что ты ей даешь. Терпит. Ждет. Может быть, если она такая святая, пора ей и в рот хорошенько выдать?!

Я злюсь и говорю гадости.

Намеренно пошло!

Пусть знает, как меня это бесит.

— Не говори так грязно.

— Ты сам любишь грязные словечки в постели.

— И сейчас не время и не место… Или, что… В больнице мы еще не резвились, да?

— Пошел ты к черту. Ты предаешь меня духовно. Твоя измена — постоянная и она глубже, чем если бы ты один раз перепихнулся с какой-нибудь шлюхой на пьяную голову. То, что ты делаешь… И есть настоящая измена, предательство. И твоей вины не измерить… Я не знаю, зачем ты пытаешься меня убедить, что Руфина — святая! Неужели ты надеешься, что мы будем дружить? Или рассчитываешь привести своего сына, и что я приму его… Буду улыбаться и накладывать ему обеды, заботливо поцеловав в макушку?!

— Ты? — он усмехается. — Ты на это неспособна. У тебя эгоистичная, собственническая любовь, Лера. Будь твоя воля, ты бы заперла меня в себе.

— Да. Я всегда была такой.

И он — тоже.

В этом мы схожи.

Не готовы делиться.

— Мое должно быть моим. Мой мужчина должен быть только моим… Исключительно моим, а не общественным… нужником!

Кажется, я его вывела, обозвав нужником.

Стас громыхнул кулаком по тумбе и вскакивает.

— Довольно!

Его красивое лицо искажено гримасой гнева. Он несколько раз поправляет волосы, пальцы дрожат от эмоций.

Он с трудом сдерживается, пытаясь говорить спокойно.

— Теперь совершенно ясно, что присутствие Руфины в палате ты придумала из ревности. Я тоже тебя люблю, дорогая, но сейчас ты переходишь границы.

— А ты… Ты давно их перешел, раздвинул и не замечаешь своей вины.

— Я живу с этой виной несколько лет! — повышает голос.

— Так избавься! — кричу в ответ. — Ты из чувства вины со мной остаешься! Не надо! — швыряю в него подушкой, потом стаканом… — Пошел вон! Все кончено!

***

Позднее

— Мам, ты что такое творишь? — вздыхает Макс, измеряя шагами палату. — Неужели тебе хочется провести здесь черт знает, сколько времени?

— Еще один предатель заявился. Давай… Вещай, чему тебя научил папочка!

— Прошу тебя, остановись… — шагает сын к моей постели. — У отца юбилей скоро. Мам… Мы все так долго готовились. Неужели ты хочешь встретить этот праздник, будучи запертой в четырех стенах, а?

— То есть, Стас уже обсуждает, как беспроблемно запихнуть меня в психушку?!