Глава 17. Он

— Это просто красное горло, — выдыхаю я. — Типичная ангина.

Руфина позвонила мне в слезах, сказав, что она с Матвеем в городе.

В больнице.

Я прилетел, а там… ангина.

Просто ангина…

— Прости, — едва слышно выдыхает Руфина, потупив глазки в пол.

Она краснеет, заливается жаром до самых корней волос.

— Ты просил побыть нас в поселке, но Матвеюшке стало плохо, и я перепугалась. Я всегда так за него переживаю, — бормочет она. — Извини, что выдернула тебя. У тебя был такой вид, будто я оторвала тебя от важных дел.

Или, напротив, позволила переключиться, думаю я.

Иначе ссора с Лерой могла бы зайти слишком далеко.

Ведь я хотел вернуться и продолжить начатый… разговор.

Или начатую ссору?

Почему Лера не может остановиться?

Почему она утаскивает меня следом за собой в эти ссоры? Вернее, почему я сам даю зацепить себя так, что постоянно кручу в голове слова, взгляды…

Никогда не умел быть равнодушным в том, что касается нее. Ни тогда, в самом начале наших отношений, ни сейчас…

Когда я даже пошел наперекор отцу, не побоялся остаться без наследства, как он мне грозил, выбрал ее и думал, что не прогадал…

Я считал себя счастливчиком, а наша обоюдная страсть и неумение любить осторожно, лишь краешком сердца, казалась мне тем самым джекпотом истинной любви, которая перепадает не всем.

Но у медали всегда есть обратная сторона. Такие бурные, страстные чувства не только возвышают, но и ранят, и невозможность абстрагироваться иногда приводит к фатальным и слишком острым ссорам.

— Все в порядке.

— Заедем в аптеку? — спрашивает Руфина. — Или нет, извини, конечно. Я сейчас же вызову такси, поеду домой. Может быть, удастся попросить няню посидеть с Матвеем, пока я…

Она так много говорит, суетится и как будто унижается передо мной, слишком много извиняется, раболепствуя.

Словно снова и снова извиняется за ту ночь, за вмешательство в мою жизнь. Ей совестно, сказала она, нужно жить по чести и не допускать внебрачных связей…

Но у нас был секс, случайно. Спонтанно…

У нее строгая мама, которая всегда стращала ее на этот счет. У них довольно сложные отношения, которые наладились не сразу, но после того, как Матвей подрос. Именно поэтому Руфина в прошлом обратилась за помощью, у нее не было рядом человека, на которого она могла бы опереться…

— Я посижу с Матвеем. Или съезжу в аптеку сам, возьму необходимое. Выбирай.

— Давай лучше ты посидишь с Матвеем, он так тебе будет рад, соскучился невероятно. Ой, а я не говорила? Он лепил из пластилина нашу семью. Картины из пластилина, слышал о таких… — с энтузиазмом начинает рассказывать, а я умиротворенно слушаю.

Когда Макс рос, я много работал, и пропускал многие вот такие моменты… Когда Максу было столько же, сколько сейчас Матвею, мне не было и тридцати, я был тем еще трудоголиком и карьеристом.

Быть отцом пятилетнего мальчишки, когда тебе нет и тридцати, и быть отцом мальчишки, вот-вот стукнет пятьдесят, это совершенно разные вещи. Теперь у меня есть осознанность и принятие, понимание…

Жизнь стала более размеренной, появилось время уделить время мальчишке и есть понимание, как это важно ребенку…

Компенсировать ошибки прошлого невозможно, и Матвей — не Макс. Но… Если быть честным, то сейчас я много времени уделяю Матвею, много провожу времени и с Артемом, внуком, постоянно повторяя сыну, чтобы он не повторял моих ошибок.

Дети растут так быстро… Еще сегодня сын тянулся к тебе за объятиями и был рад подставить щеку для поцелуя, но уже завтра он — угловатый подросток, который даже руку тебе не жмет, а приветствует хмурым кивком, полностью погруженный в свои заботы.

— Пап, я в курсе, — неизменно отвечает Макс. — И я со своим сыном провожу времени больше, чем ты в свое время со мной. Без обид, просто факты.

Просто факты…

У меня есть ребенок на стороне.

И теперь мне гораздо сложнее находиться рядом с Руфиной и Матвеем, зная, какую боль это причиняет Лере.

Держать ответ перед самим собой всегда сложнее.

Не могу не прийти на зов и не могу игнорировать, как душа корчится в муках, потому что причиняя боль любимой женщине, делаешь больно прежде всего самому себе.

У каждого из нас есть в мире «свой» человек. Тот самый, что бесконечно дорог душе и сердцу.

Как быть, если понимаешь, что своими действиями отталкиваешь такого человека, но и отпустить не в силах.

У нас с Лерой сейчас такая ситуация, когда для нее невозможно остаться вместе из-за открывшейся правды, а для меня оказаться порознь равносильно смерти.

***

Я остался с Матвеем, пока Руфина бегала в магазин, в аптеку… Потом она переложила Матвея, которого сморило сном, в его спальню, и мы остались вдвоем.

— Спасибо, что был с ним рядом. Это так ценно… — говорит она. — Ты же знаешь, я росла без отца… И то, как ты принял решение не оставлять Матвея одного, как принимаешь участие в его жизни… Бесконечно ценно для меня! — говорит с запалом, глаза блестят, губы приоткрыты.

Она облизывает их ярко-розовым языком и внезапно делает стремительный шаг навстречу.

— Чем я могу тебя отблагодарить? Как показать, насколько ты нам дорог…

Ее узкие ладони опускаются на мои плечи, пальцы подрагивают. Она давно не девственница, ей больше тридцати, но сейчас она ведет себя так, словно ей лет пятнадцать, и она впервые решилась…

Через миг Руфина прильнула ко мне грудью и со стоном проехалась вниз, ручейком стекла на пол, возле моих ног.

— Я сто лет этого не делала… — шепчет она, потянув мой ремень из петелек. — Я… Я ни с кем не была после ночи с тобой… Ты — лучший из всех мужчин! Мой хороший, как я хочу тебя приласкать…

***

Она

Позднее

По моему делу, увы, тупик.

Того, кто сбил меня, еще не нашли.

На машине был размещен украденный номер, выброшенный неподалеку от места аварии.

Меня выписали из больницы, с рядом рекомендаций, ограничений, разумеется. Я до последнего боялась в глубине души, что Стас будет против, что он отыграет к позиции «моей жене нужен врач для души и не только…»

Но этого не случилось.

Мы виделись лишь один раз после той ссоры. Разговор длился не больше минуты.

У меня сложилось впечатление, будто он меня избегает.

Чувствует вину, что ли? Или это другое?

Я считала мужа открытой книгой, но теперь понимаю, что его душа — потемки, и что я с точностью не могу сказать, что им сейчас движет.

Чувство вины?

Пожалуй, это всего лишь то, чего бы хотелось мне.

Хотелось бы его страданий, мучительных, как будто под ним разожгли живой огонь…

Но Стас, скорее всего, просто слишком занят. Может быть, считает, что я просто перебешусь, и на время оставил меня в покое.

Возвращаться в наш дом и находиться там одной так странно и непривычно.

Домработницу я отпускаю, не хочется сегодня находиться в присутствии постороннего человека.

Все убрано, мне не к чему придраться, поэтому я приняла решение побыть одна.

Но этим же вечером мое уединение нарушает чей-то визит.

Я как раз сидела во дворе, дремала на террасе, когда кто-то пришел.

Курьер.

Передает мне небольшую посылку.

Я вскрываю коробку и в ужасе роняю ее на землю.

Там маленькие белые пинетки и… на них следы крови.