Глава 5. Двадцать заказов и один поцелуй

Я уже потянулась за плащом, собираясь ехать к Вардену, когда за окном показался Мевик. Он шёл рядом с отцом, осторожно обходя лужи, и нёс деревянные плечики почти так же бережно, как Рэсса — свои рисунки. В мастерской его ждал готовый жилет, а я стояла посреди комнаты с чужой бумагой и готова была всё бросить.

— Новым владельцем стал Варден, — ответила я Савее. — Заявление о продлении пока не рассмотрено.

Она перестала собирать нитки. Грэнна медленно опустила на стол подготовленную подкладку, а смотритель отвёл глаза к двери, будто надеялся, что на этом его участие в разговоре закончится.

Мне хотелось спросить, давно ли обсуждалась продажа, почему никто не предупредил и знал ли Варден обо всём, когда показывал мне чертёж новой мастерской. Однако смотритель, скорее всего, не мог ответить ни на один из этих вопросов. Зато он мог передать бумагу туда, где на неё обязаны были хотя бы взглянуть.

— Завтра утром я принесу копию своего заявления на новый адрес, — сказала я. — Подтвердите, пожалуйста, что прежнее вы передали.

Он назвал день и предложил зайти за отметкой до открытия лавок.

Я записала время. Потом сложила извещение, убрала его в папку с документами на павильон и освободила прилавок.

Я услышала, как Мевик осторожно стукнул плечиками о дверь, и опустила руку с плащом. Сорваться к Вардену было легче, чем остаться здесь и ответить на вопросы. Но здесь меня ждали.

— На утро ничего не меняется, — сказала я помощницам. — Как только получу ответ, мы его обсудим. По отдельным слухам решать пока нечего.

Грэнна кивнула и снова занялась подкладкой. Савея подошла открыть дверь.

Мевик вошёл первым, хотя обычно пропускал отца. Поднял плечики, показывая, зачем принёс, и остановился у прилавка.

— Папа сделал по моей ширине. Можно на них повесить жилет, если вы уже закончили?

— Мы как раз тебя ждали.

Я развернула упаковку. Зелёная шерсть мягко расправилась на столе, на отделочной планке блеснул золотистый жук. Мевик поставил плечики на стул и провёл пальцем вдоль ряда разных пуговиц, не касаясь ни одной.

Савея показала ему свободное место для будущей находки.

— Только следующую выбирай не тяжелее этих. И прежде чем пришивать, принеси: посмотрим, куда её лучше посадить.

Мальчик серьёзно пообещал не выбирать ничего слишком большого. Затем повернулся спиной, позволяя отцу помочь ему надеть жилет.

Мы уже проверили посадку, и сегодня мне не понадобилось снова просить его ходить от зеркала к двери. Мевик сам подошёл к отражению, застегнулся и наклонил голову, рассматривая себя. Впервые за всё время он смотрел не на место, где ткань тянула или топорщилась, а на собственный наряд целиком.

— Ровно сидит, — сказал отец. — Мама обрадуется.

— Я хочу, чтобы она сразу на мне увидела.

Отец посмотрел на принесённые плечики.

— А их тогда кто понесёт?

Мевик ненадолго задумался, потом протянул ему деревянную вешалку.

— Ты можешь. Ты же её сделал.

Грэнна негромко рассмеялась. Отец принял плечики без возражений, а я объяснила, как обращаться со складками после прогулки и где оставлен запас на небольшую подгонку. Остаток платы оказался в тетради напротив уже внесённой предоплаты. Я отметила выдачу и закрыла страницу.

Мевик тем временем обнаружил на внутренней стороне маленькую бирку со своим именем.

— Здесь тоже я, — сообщил он отцу.

— Чтобы не перепутать с чужим.

— С чужим я теперь не перепутаю.

Он провёл пальцем по буквам. Я вспомнила чужой подгиб на старом жилете и отвернулась за упаковкой: почему-то к глазам подступили слёзы.

На крыльце отец потянулся поправить сыну плечо, но Мевик уже сбежал по ступенькам. Пришлось окликнуть его из-за лужи. Мальчик остановился, выбрал сухое место и пошёл дальше, занятый не тем, как на нём сидит вещь, а тем, что происходило впереди.

Я смотрела им вслед, пока они не скрылись за лавкой верёвок.

Когда повернулась, Савея придерживала раскрытый чехол с основой плаща Тарвина.

— Этот убрать на верхнюю полку?

— На ту, что над сундуком. До ярмарки он нам не понадобится.

Она убрала чехол, и я наконец надела собственный плащ. К Вардену я в тот вечер не поехала.

Утром в конторе мне выдали отметку о получении прежнего заявления и приняли его копию для нового владельца. Я попросила письменный ответ, проверила, правильно ли указан адрес мастерской, и вернулась к работе.

На стене возле часов висел наш список примерок. Под ним, в моей тетради, оставалась запись о прогулке с Тарвином.

Я посмотрела на его имя чуть дольше, чем требовалось, а потом перелистнула страницу.

На столе Грэнны лежали детали нескольких детских вещей. Часть уже прошла первую примерку, но ещё не получила постоянной подкладки и отделки. Каждую приходилось брать, раскладывать, сверяться с пометками, откладывать и снова возвращаться к ней после чужого визита. За один час я могла пять раз поменять нитку и ни разу не закончить начатый шов.

— Эти внутренние планки одинаковой ширины? — спросила Грэнна, прикладывая одну полоску ткани к другой. — Можно сразу подготовить несколько, чтобы не обрабатывать их по одной?

Я остановилась возле её стола.

Планки удерживали нижний край подкладки там, где раскрывался запас для второго облика. Снаружи их не было видно. На бумаге они выглядели почти одинаково, и мне показалось разумным сэкономить время именно на них, не трогая сам крой.

— Сделаем по этому образцу, — решила я, выбрав самый широкий. — Длину обрежем отдельно для каждого. Места креплений у меня отмечены.

Грэнна взяла полоску, но не сразу потянулась за ножницами.

— На двух вещах подкладка лежит под другим углом.

— Ширины хватит. Лишнее уберём в припуск.

Грэнна ещё раз приложила полоску, а я уже повернулась к следующему свёртку. Мне так хотелось увидеть готовую стопку деталей, что её сомнение показалось лишней задержкой.

Савея в это время заканчивала отделку почти готовой куртки Рэссы. На другом конце стола лежала светлая накидка, ожидавшая последней примерки. Мелкой работы было столько, что аккуратная стопка одинаковых заготовок показалась мне настоящим облегчением.

К приходу первого заказчика три планки уже стояли на своих местах.

Мальчика звали Тэвис. В человеческом облике он был узкоплечим и длинноруким, а во втором становился небольшим рыжеватым грифоном с неожиданно широкой грудью. Его мать выбрала короткое пальто без пышной отделки: тёплую ткань, простой ворот и крепкую застёжку.

На первой примерке полотно лежало хорошо.

Теперь, в настоящей ткани, Тэвис несколько раз поднял руки, посмотрел на мать и осторожно потянул ворот вниз.

— Раньше я мог вот так, — сказал он, отводя локти назад. — А сейчас оно за мной поднимается.

Я поправила плечо. Ворот вернулся на место, но стоило мальчику повторить движение, как всё произошло снова.

Грэнна подошла с моей тетрадью.

— Верхние линии не меняли, — заметила она. — Я проверяла по отметкам.

Я попросила Тэвиса остановиться и приподняла подкладку. Внутренняя планка натянулась поперёк подвижной части. Пока мальчик стоял смирно, она лежала ровно; стоило поднять руки — превращалась в стяжку и не давала складке раскрыться.

— Сейчас снимем, — сказала я.

Мать мальчика нахмурилась.

— Это можно поправить, не меняя весь фасон? Мы ведь уже убрали всё лишнее.

Я хорошо помнила наш разговор о цене.

— Фасон менять не нужно. Ошибка внутри, в детали, которую я добавила после первой примерки. Я разберусь с ней и проверю вещь заново.

— А он сегодня сможет забрать пальто?

Я посмотрела на расписание. До её прихода я рассчитывала закончить отделку за время, пока они прогуляются по пристани. Теперь обещать это было нельзя.

— Сегодня отдавать его я не стану. Приходите завтра к этому же часу. Цена останется прежней.

Женщина помолчала. Потом помогла сыну снять пальто и взяла его обычную накидку.

— Только сообщите заранее, если опять понадобится переносить. Мне приходится отпрашиваться.

— Обязательно сообщу.

За ними закрылась дверь. На столе осталось пальто, которое они должны были унести. Я поправила ворот и тут же отняла руку: снаружи оно выглядело безупречно. От этого злилась на себя ещё сильнее.

— Остальные планки пока не вшивайте, — попросила я Грэнну, разворачивая пальто подкладкой к себе.

Через полчаса на следующей примерке та же ошибка обнаружилась иначе. У маленькой заказчицы после смены облика край накидки поворачивался набок и тянул за собой застёжку. Слишком широкая внутренняя деталь собирала подкладку там, где её требовалось освободить.

Девочка попыталась поправить вещь лапой, но я успела расстегнуть крепление.

Мы сняли накидку, и я положила её рядом с пальто Тэвиса.

Я положила рядом обе выкройки. Разные плечи, разный запас ткани — и одна планка, которую я велела пришить одинаково.

Третью вещь даже не пришлось ждать на примерку. Грэнна раскрыла её на столе, придержала подкладку у моих отметок и потянула верхнюю часть. Планка натянулась раньше, чем складка дошла до нужного положения.

Я села.

«Ткань плотнее, чем в пробе», — едва не сказала я. Грэнна стояла напротив, положив пальцы на тот самый участок, о котором предупреждала утром. Я опустила глаза.

— Вы сделали именно так, как я просила, — сказала я. — Ничего не нужно искать в ваших швах. Я ошиблась, когда решила, что эту часть можно сделать одинаковой.

Савея положила на стол незаконченную отделку.

— Значит, край пока не закрывать?

— На всех вещах с такими планками — не закрывать. И то, что уже закрыто, придётся открыть.

Она посмотрела на пальто Тэвиса. Вдоль подола шла ровная строчка, над которой она провела добрую часть утра.

— Я бы предпочла узнать это до отделки, — произнесла Савея.

В её голосе не было грубости, и всё же я почувствовала, как вспыхнули щёки.

— Я тоже. Но уже не узнали. Простите, что дала работу, которую теперь придётся разбирать.

Грэнна подвинула ко мне образец.

— Где будем менять порядок? Если просто сделать каждую планку другой, в следующий раз может помешать что-нибудь ещё.

Я посмотрела на раскрытое пальто. На первой примерке мы проверяли основную ткань и намётку. Подкладку собирали позже, затем почти сразу передавали вещь Савее. Я сама разрешала переходить к отделке, убедившись, что всё выглядит ровно на столе.

Я всегда проверяла верх, а готовую подкладку только разглаживала на столе. Между этими двумя действиями и оставалось место для ошибки.

— Будем сначала собирать всю основу, включая внутренние соединения, — сказала я. — Временно, так, чтобы её ещё можно было раскрыть. Проверять оба положения и движение. Только после этого — постоянные швы и отделка.

Савея взяла маленькую бирку, которыми помечала свёртки.

— Тогда мне нужна отметка, что вы уже разрешили заканчивать. Не устное «этот почти готов». Пока вы заняты с покупателем, я не всегда могу уточнить, какой именно вы имели в виду.

Я придвинула тетрадь.

— На бирке будет написано, что проверено, и моя отметка. Без неё вы занимаетесь отдельными воротниками, петлями, всем, что пока не пришивается к подвижной части.

— А я буду показывать вам основу до того, как спрятать её под верхом, — добавила Грэнна. — Так проще понять, что за что тянет.

Савея подцепила первый стежок, Грэнна раскрыла подкладку. Я всё ещё краснела, встречаясь с ними взглядом, но уже могла показать, где нужно изменить крепление.

Я взяла пальто, намереваясь сама распороть его после закрытия. Затем посмотрела на вторую вещь и поняла, что следом возьму её, потом третью, а утром встречу помощниц с усталыми руками и тем же непроверенным решением.

— Грэнна, займитесь внутренними соединениями. Савея, снимите отделку там, где она мешает. Я сначала пересчитаю направления и покажу вам на полотне. За переделку вы получите обычную плату.

— Мы и не собирались шить её бесплатно, — спокойно ответила Грэнна.

Я кивнула. Она не утешала меня, зато возвращала разговор туда, где мы действительно могли что-то исправить.

Работа пошла медленнее, чем мне хотелось, но перестала рассыпаться на множество начатых и брошенных движений.

Я сравнила три выкройки. Длина внутренних планок была почти одинаковой, однако проходили они через разные участки складок. Одной требовалось лечь по диагонали, другой — разделиться на две короткие части, третьей хватало прежней ширины, но крепить её следовало ниже.

Я пыталась сэкономить на том, что сначала нужно было понять отдельно для каждой вещи.

Грэнна распорола соединения, сохранив большую часть подкладки. Савея сняла отделочный край и сразу предупредила, какой участок придётся заменить: после нескольких проходов иглы на тонкой ткани оставались заметные следы.

Потеря была небольшой, но настоящей. Я записала дополнительный расход, не прибавляя его к клиентским счетам.

Пока помощницы разбирали первые вещи, я проверила оставшиеся заготовки. Не всё требовалось делать заново. Несколько простых деталей действительно подходили для совместной подготовки, а вот крепления, связанные с раскрытием складок, мы теперь оставляли без постоянной сборки до полной проверки.

К полудню на столе появились три разные основы вместо аккуратной одинаковой стопки.

Я разложила одну из них на форме, затем поменяла положение, попросив Грэнну придержать край. Подкладка раскрылась вместе с верхом, не стягивая его. Мы повторили движение ещё раз, уже с временно присоединённым рукавом.

— Вот теперь можно возвращать отделку, — сказала Савея.

— После завтрашней примерки Тэвиса. На столе я сегодня уже достаточно убедилась.

Она одобрительно наклонила голову и отложила пальто с подписанной биркой.

Я перенесла время окончательной обработки. Сегодняшний план стал скромнее, зато теперь я видела, что именно успеем сделать. Две готовые вещи можно было отдать, не касаясь неудачных заготовок. Ещё несколько — подготовить к следующему дню. Остальное больше не требовало притворяться почти законченным.

Перед обедом я вышла на крыльцо и постояла, глядя на воду.

Под рёбрами ныло. Ещё утром я собиралась доказать Вардену, что прекрасно справлюсь, а теперь на столе лежали три вещи, которые сама же испортила. Я крепче обхватила холодные перила. Больше всего хотелось, чтобы он никогда об этом не узнал. От этой мысли стало досаднее, чем от потерянного утра.

За спиной открылась дверь.

Савея держала свёрток с обедом.

— Сегодня будем есть, пока тёплое. Подкладка от нас не уйдёт.

Я вернулась внутрь.

За столом Грэнна рассказывала, как однажды заказчик попросил укрепить дорожную сумку так, чтобы в неё можно было положить больше, чем в неё помещалось. Савея уточнила, согласилась ли она.

— Укрепить согласилась. Увеличивать изнутри отказалась, — ответила Грэнна и подвинула ко мне хлеб. — Пришлось ему взять вторую.

Я улыбнулась, а потом рассмеялась вполне искренне, потому что слишком хорошо представила этот разговор.

После обеда я задержалась над списком готового. Мевик уже носил жилет, пальто Фирли выдержало семейный праздник, куртке Рэссы оставалась последняя проверка. Я провела ногтем по этим трём строкам и достала следующую выкройку.

Я убрала со своего стола одинаковую планку-образец. Ей больше не требовалось лежать под рукой.

Рэсса пришла с матерью и сразу спросила, можно ли сегодня положить в карман настоящий рисунок.

На ней была лёгкая блузка, а в руках — маленький свёрток, который я уже знала. Большую папку она оставила матери.

— Сначала проверим куртку с чистыми листами, — сказала я. — А потом решишь сама.

Рэсса вздохнула, но спорить не стала.

Её вещь собирали отдельно из-за плоского футляра, поэтому одинаковых планок в ней не было. Однако после утренних примерок мне хотелось проверить каждый внутренний шов. Я попросила Грэнну посмотреть крепление вместе со мной, а Савею — убедиться, что мягкий клапан не цепляется за угол бумаги.

Мать Рэссы вынула футляр, изготовленный в её переплётной мастерской, и ещё раз проверила застёжку.

— Он не должен открываться от движения, — сказала она дочери. — Но переполнять его всё равно нельзя.

— Я помню. Большой альбом остаётся у тебя.

Рэсса надела куртку и сама уложила несколько небольших листов в основное отделение. Потом застегнула внутренний карман, провела ладонью по боку и подошла к зеркалу.

В человеческом облике футляр почти не выделялся. Девочка наклонилась, повернулась и села, как я попросила; край куртки оставался свободным.

Затем она сменила облик.

Серебристая лисица сделала круг по освобождённому месту, остановилась возле матери и легла, вытянув передние лапы. Папка устроилась вдоль бока, не поднимая ткань у плеча. Рэсса повернула голову, посмотрела на неё и попробовала лечь на другую сторону.

Я присела рядом.

— Всё удобно? Поднимись, пожалуйста, и пройди ещё немного.

Она послушалась. После возвращения в человеческий облик мы достали листы и разложили на столе.

Бумага осталась ровной.

Рэсса посмотрела на мать, затем развязала свой свёрток. На знакомом рисунке лисёнок по-прежнему лежал возле большого сапога, а рядом стоял дорисованный ею отец с длинными ногами. Старый сгиб, укреплённый с оборота, никуда не исчез. Но теперь у листа появилось место, где к нему не должны были прибавиться новые.

— Я попробую с ним, — сказала девочка.

Мать не стала отговаривать. Только дождалась, пока дочь аккуратно уложит бумагу во внутреннее отделение и закроет мягкий клапан.

Во второй раз Рэсса уже не оглядывалась на карман после каждого шага. Она прошлась по мастерской, понюхала носом деревянный край стула, получила от матери замечание за попытку заглянуть под сундук и вернулась к зеркалу.

Когда снова стала девочкой, первым делом достала рисунок.

Она долго разглаживала его на ладони, хотя разглаживать было нечего.

— Смотри, — сказала она матери. — Даже угол не загнулся.

— Вижу.

— Я теперь могу дойти с ним до папы, а потом ещё куда-нибудь.

Рэсса спрятала рисунок и побежала к зеркалу. Больше не оглянулась на мать с папкой. Я поймала себя на том, что улыбаюсь её отражению.

Мы закончили расчёт. Мать Рэссы убрала бумаги, а девочка подошла к рисунку парома, который несколько дней стоял возле моего стола.

— Этот я заберу. Хочу дорисовать людей на причале.

— Конечно. Ты оставляла его ненадолго.

Она сложила большой лист в папку матери, а маленький рисунок спрятала у себя.

Перед уходом Рэсса остановилась возле новой вывески. Сравнила нарисованную лисицу с отражением собственной куртки в стекле и нахмурилась.

— На доске папка всё-таки слишком большая.

— Теперь ты знаешь, какого она должна быть размера.

— Потом поправлю. Сейчас там все и так поймут.

Она ушла с таким видом, будто у неё впереди был важный день. Я проводила её взглядом и сделала отметку о выдаче.

Следом забрали светлую накидку, которая прошла все проверки ещё до утренней неудачи. Маленькая заказчица не захотела смотреть в зеркало второй раз: её интересовало, сможет ли она в обновке добраться до матери за несколько больших шагов. Мать отступила к двери, девочка поспешила за ней, и край накидки ни разу не подвернулся.

К вечеру на полке стало меньше готовых свёртков.

Большая часть двадцати заказов ещё оставалась в работе. На нескольких страницах стояли свежие поправки, две примерки потребовали нового времени, а в расходах прибавилась переделка. И всё же сегодня из мастерской унесли настоящие законченные вещи.

Напротив имени Рэссы я вывела «Выдано» и закрыла тетрадь. На этой записи хотелось закончить день.

Тарвин появился немного раньше закрытия.

Я заметила его через окно и успела почувствовать радость прежде, чем вспомнила обо всём остальном. На нём был привычный тёмный плащ. Никаких новых свёртков для примерки он не принёс.

Вслед за ним по пристани шли Дейра с Фирли и пожилая женщина в светлом головном платке.

Фирли первой подбежала к двери.

— Я привела бабушку, потому что она ещё не видела, как открывается карман после переделки. Можно мы покажем, если вы не очень заняты?

Я посмотрела на часы. До закрытия оставалось немного, но работа, которую нужно было закончить сегодня, уже лежала отдельно.

— Показывай. Только сначала уберём с пола всё, обо что можно споткнуться.

Тарвин придержал дверь, пропуская мать и сестру. Дейра представила нас, а бабушка Фирли посмотрела на сиреневое пальто с тем вниманием, которое мне уже было знакомо по её дочери.

— На празднике я его разглядела, — сказала она. — Но с тех пор мне каждый день сообщают, что я ещё не видела самого главного.

— Потому что тогда карман был другой, — объяснила Фирли. — Сейчас я буду капитаном, а дядя — ветром.

Тарвин остановился рядом со стулом.

— Мне нужно что-нибудь сказать?

— Ветер не разговаривает. Ты будешь махать вот этим, только не сильно.

Она попросила у меня небольшой чистый лоскут и, получив разрешение, вручила его дяде. Потом поставила кораблик на свободный низкий ящик, который мы отодвинули от рабочих столов.

Дейра присела рядом с матерью. Грэнна, убрав иглы в чехол, осталась у своего места, а Савея повернула стул так, чтобы видеть происходящее.

Фирли обвела зрителей серьёзным взглядом.

— Сначала корабль плывёт спокойно. Потом поднимается ветер, и капитан должен его забрать, чтобы не унесло.

Тарвин поднял лоскут, но племянница сразу его остановила.

— Я ещё не превратилась. Пока можно только чуть-чуть.

Он послушно уменьшил движения.

Через мгновение на полу оказался маленький грифон. Сиреневые складки раскрылись, крылья свободно легли по бокам, а Фирли подошла к ящику и торжественно взяла кораблик.

Тарвин усилил свой ветер. Лоскут зашелестел, и девочка-грифон прижала игрушку к груди одной лапой, другой подцепила язычок кармана. Клапан остался открыт. Она спрятала кораблик, закрыла край и села перед нами, явно ожидая одобрения.

Бабушка захлопала первой.

Фирли от удовольствия расправила крылья чуть шире, чем позволял проход, и едва не сдвинула стул. Дейра придержала его, а Тарвин аккуратно убрал лоскут.

— Теперь шторм закончился, — объявил он.

Вернувшись в человеческий облик, Фирли немедленно поправила его:

— Это был ветер, а не шторм. При шторме надо было бы ещё поливать.

— До такого представления мы пока не готовы, — сказала я.

Грэнна посмотрела на разложенную подкладку и согласилась, что воду лучше оставить снаружи.

Мы смеялись, а Фирли достала кораблик ещё раз — уже без зрелища, просто чтобы показать бабушке, как теперь устроен клапан. Пожилая женщина внимательно выслушала объяснение, потрогала пуговицу с резным кораблём и поцеловала внучку в макушку.

Тарвин смотрел на них с улыбкой, которой я прежде не видела. В ней не было ни капитанской собранности, ни осторожности наших разговоров. Он поймал мой взгляд и вдруг смутился, словно я застала его за чем-то слишком личным.

Мне захотелось подойти к нему и встать рядом, пока он так улыбался. Вместо этого я ухватилась за ящик и начала убирать его под стол: в мастерской было полно людей, а я не знала, куда деть это неожиданное, совсем девчоночье желание.

Дейра заметила движение и поднялась.

— Нам пора. Фирли, забирай кораблик и поблагодари за лоскут.

— Лоскут нужно вернуть, он же не мой.

Девочка аккуратно сложила ткань — гораздо неровнее, чем мы складывали рабочие отрезы, но с большим старанием, — и положила на край прилавка.

Когда семья ушла, Грэнна и Савея тоже начали собираться. Мы ещё раз согласовали утреннюю работу. Пальто Тэвиса ждало примерки, накидка второй заказчицы была разобрана и подготовлена для нового внутреннего соединения. Ничего из этого не требовало моего присутствия ночью.

Я погасила одну лампу, затем вторую.

Тарвин стоял у двери.

— Наш вечер по-прежнему свободен? — спросил он. — Можно пройти вдоль пристани, а потом свернуть к Часовому мосту.

Я сняла передник.

— Свободен. Только мне нужно сказать вам кое-что до прогулки.

Он перестал придерживать дверь и повернулся ко мне.

— Землю под павильоном купил мой бывший муж. Я узнала вчера, а сегодня передала новому владельцу заявление о продлении. Ответа пока нет.

Тарвин некоторое время молчал.

— Поэтому вы сегодня так смотрели на конторского посыльного, который проходил мимо?

Я не заметила, что он успел это увидеть.

— Возможно. Я не хочу притворяться, будто меня ничего не тревожит. Но весь вечер обсуждать это тоже не хочу. На сегодня я сделала то, что могла.

— Тогда пойдём к мосту, — ответил он. — А к этому разговору вернёмся, когда вы захотите.

Он подождал, пока я уберу письмо в ящик. Я повернула ключ и впервые за день не стала проверять замок второй раз.

Я надела плащ и подошла к зеркалу, чтобы поправить волосы. Сине-зелёная лента немного съехала, и я перевязала её, стараясь не торопиться.

В отражении было видно, что Тарвин смотрит на меня.

На этот раз мне не захотелось спрятаться за работой.

Пристань постепенно освобождалась.

Днём мне казалось, что её шум никогда не заканчивается: колёса, голоса, стук ящиков, шаги по сходням. Теперь отдельные звуки уже можно было различить. Кто-то закрывал ставни, у весов пересчитывали пустые корзины, с парома доносился негромкий разговор оставшихся работников.

Мы шли рядом, не пытаясь сразу поддерживать беседу.

Я несколько раз оглянулась на павильон. В окне ещё светлела вывеска Рэссы, а за стеклом угадывались сложенные ткани. Тарвин заметил мои взгляды, но ничего не сказал.

На повороте улица сузилась. Навстречу везли тележку, и нам пришлось остановиться у стены. Тарвин предложил руку, я взялась за неё, а когда тележка проехала, почему-то не отпустила.

Он тоже не спешил.

Рядом с ним я шла медленнее, чем обычно возвращалась домой. Замечала тёплый свет в открытой пекарне, рисунок на старой ставне, женщину на балконе, которая пыталась достать зацепившуюся за крючок простыню. Всё это существовало здесь и вчера, но вчера я прошла мимо с тетрадью под мышкой.

— Куда вы пойдёте первым делом, когда закончите ярмарочные заказы? — спросил Тарвин.

Я уже собиралась ответить, что проверю запасы ткани, и вовремя остановилась.

— Вы сейчас не о мастерской?

— Мне было бы интересно узнать и о ней. Но я спрашивал, куда захотите пойти сами.

Мы миновали лавку посуды. За стеклом стоял чайник с непомерно большим носиком и крошечные чашки вокруг него. Я улыбнулась этому несоответствию, потом задумалась.

— Наверное, в театр. Не на большой приём, а на обычное представление, где можно сидеть в темноте и смотреть на сцену. Я давно никуда не ходила просто ради спектакля.

— Что вы любите?

— Истории, в которых люди попадают в нелепое положение, а потом пытаются сделать вид, что всё так и задумано. Только без бесконечных переодеваний: в них обычно слишком удобно забывают, какого роста герой.

Тарвин засмеялся.

— Вы даже в театре проверяете посадку?

— Я стараюсь не мешать остальным. А вы что любите?

Он ответил не сразу.

— Дорогу вверх по реке. Есть места, где приходится идти медленно, потому что русло изгибается и за поворотом не видно берега. На работе я всегда думаю, сколько на это уйдёт времени. А мне хотелось бы однажды пройти там без груза и без расчёта, успею ли обратно до темноты.

— Вы можете остановиться где-нибудь?

— Могу. Только обычно не останавливаюсь. Всегда находится причина вернуться.

Он говорил об этом без жалобы, и я не стала предлагать, как ему устроить собственную жизнь. Вместо этого спросила, что находится за самым дальним поворотом, до которого он добирался.

Тарвин рассказал о низком берегу, где корни деревьев уходили прямо в воду, о покосившемся мостке и доме, у которого каждое окно было выкрашено в свой цвет. Он не знал, кто там живёт. Видел только однажды, как на порог вынесли большой деревянный стул и поставили лицом к реке.

— Мне тогда понравился этот стул, — признался он. — Очень неудобная вещь для перевозки, тяжёлая, с широченными подлокотниками. Зато человек явно собирался просидеть на нём долго.

— Вы хотели бы такой сделать?

— Возможно. Только сначала нужно решить, где его поставить.

Я посмотрела на его руки. Мне уже доводилось видеть их за работой: Тарвин держал канаты, помогал поднимать груз, вычерчивал мерки Фирли. Теперь я представила его над деревянной деталью, которую он делает не по чьей-то просьбе и не к назначенному сроку.

Я представила стружку на его рукавах и себя рядом, на подоконнике, с чашкой в руках. Торопиться нам обоим было бы некуда. От неожиданной ясности этой картинки я смутилась.

— Я бы хотела купить себе платье у другой мастерицы, — сказала я. — Прийти, выбрать ткань и не думать, что могу сделать всё сама. А потом забрать готовое.

Тарвин повернулся ко мне.

— Какое платье?

Я улыбнулась.

Никто не спросил, зачем мне лишние расходы, если дома есть хорошие отрезы.

— Пока не знаю. Но точно не самое практичное. Может быть, с широкой юбкой. Такой, в которой хочется повернуться перед зеркалом, даже если уже давно выросла из этого возраста.

— По-моему, Фирли не признала бы существование такого возраста.

— В этом вопросе я готова ей поверить.

У Часового моста мы спустились к лестнице.

Сети на верхней площадке уже убрали. На стене темнели зелёные изразцы, и вечерний свет скользил по глазурованным рыбам. За прошедшие годы несколько плиток заменили: новые были ярче старых и немного отличались оттенком.

Я остановилась возле той, которую помнила лучше всего. У рыбы был отколот край хвоста.

— Эта осталась, — сказала я.

Тарвин наклонился посмотреть.

— Вы узнаёте отдельные плитки?

— На этой я когда-то пыталась понять, как повторить рисунок вышивкой. Всё думала, что красивее всего хвост, а потом заметила, что его часть просто отсутствует.

Я провела пальцем по прохладному краю, не касаясь острого скола.

Тарвин стоял рядом, и на этот раз я сама повернулась к нему, сокращая расстояние.

— А вы запоминаете места или людей, которые там были? — спросила я.

Он посмотрел на стену, затем на меня.

— Сначала места. Потом иногда оказывается, что без человека они выглядят иначе.

Я опустила глаза к нашим рукам. Мы всё ещё держались друг за друга, хотя узкая улица давно закончилась.

— Тогда придётся приходить сюда ещё, — сказала я. — Чтобы проверить, что изменилось.

Мы поднялись на широкую сухую площадку и сели у стены, откуда был виден изгиб реки. Внизу прошла лодка с маленьким фонарём. От её движения по отражениям света побежали длинные полосы.

Несколько минут мы смотрели молча.

Мне было хорошо. Я уже придумала вопрос о завтрашней погоде и вовремя его проглотила. Хотелось придвинуться к Тарвину, а я всё искала тему, которая оправдала бы ещё несколько минут рядом.

Он повернулся ко мне.

— Я сейчас очень стараюсь не говорить о пароме, — признался он.

— Почему?

— Потому что о нём мне легко рассказывать сколько угодно. А я хотел узнать вас, пока мы наконец никуда не торопимся.

Я почувствовала, что улыбаюсь.

— Мне тоже легко спрятаться за работой.

— Я заметил.

В его голосе не было упрёка. Только мягкая насмешка над нами обоими, сидевшими на красивой лестнице и всё ещё готовыми обсуждать устройство воротника.

Я немного помолчала, собираясь с мыслями.

— Мне нравится, когда вечером кто-нибудь рассказывает, что видел за день. Даже если ничего важного не произошло. Например, про тот разноцветный дом или стул. Я почему-то давно забыла, что разговор может быть просто приятным, а не полезным.

Тарвин слушал внимательно, не перебивая.

— А мне нравится, как вы смеётесь, когда не успеваете заранее решить, уместно ли это, — сказал он.

Я посмотрела на него.

Я улыбнулась, собираясь отшутиться, и не смогла. Он смотрел так внимательно, что прятаться за удачной репликой вдруг стало жалко.

— Тогда сегодня вам повезло. Я смеюсь чаще обычного.

Он медленно провёл большим пальцем по моей ладони.

— Я заметил и это.

Ветер пошевелил ленту у меня в волосах. Свободный конец коснулся щеки, я попыталась убрать его, но Тарвин успел раньше. Осторожно отвёл ленту и задержал руку у моего виска.

Я не отстранилась.

Теперь он был совсем близко. Я видела светлые участки в его радужке, неровную линию ресниц и то, как он перестал улыбаться, когда наши взгляды встретились.

Мне вдруг стало страшно не того, что он сделает следующий шаг, а того, что снова оставит его на потом.

— Я очень хотела прийти сегодня, — сказала я.

— Я тоже ждал этого вечера.

Я положила ладонь ему на грудь, поверх старого плаща. Ткань под пальцами была знакомой, но сейчас мне не хотелось ни разглаживать её, ни исправлять. Я просто чувствовала тепло человека, к которому сама придвинулась.

Тарвин наклонился не сразу. Дал мне время поднять лицо, и я подняла.

Когда он коснулся моих губ, я закрыла глаза.

Поцелуй оказался мягче, чем я представляла, украдкой глядя на него в мастерской. Я почувствовала его дыхание, ладонь у щеки — и потянулась ближе. Он обнял меня за спину. Под пальцами смялась ткань старого плаща; на этот раз я сама не хотела её отпускать.

Река продолжала шуметь внизу. Где-то на мосту прошли люди, негромко разговаривая между собой, но я перестала различать слова.

Когда мы отстранились, я ещё несколько мгновений держала ладонь на его плаще.

Тарвин смотрел на меня с таким открытым волнением, что моё собственное смущение стало легче.

— Я думал об этом ещё до сегодняшнего вечера, — сказал он.

— Теперь я рада, что не отменила прогулку.

Он чуть нахмурился.

— Собиралась?

Я услышала, как естественно прозвучало это обращение, и не захотела возвращаться к прежней вежливой дистанции.

— На несколько минут. Потом поняла, что хочу увидеть тебя больше, чем ещё раз перепроверить записи.

Тарвин улыбнулся и взял мою руку обеими ладонями.

Мы посидели ещё. Тарвин рассказывал, как в детстве пытался вырезать деревянную птицу, а получился сердитый башмак. Я слушала, прижавшись к его плечу, потом призналась, что первой переделанной мной вещью была собственная праздничная юбка: в ней ужасно неудобно было бегать.

Тарвин спросил, удалось ли исправить.

— Бегать стало удобнее. Но на праздник меня в ней больше не пустили.

Он рассмеялся, и я наконец услышала в его смехе ту же свободу, которую он заметил во мне.

Обратно мы шли медленно.

У двери дома над лавкой полотна я достала ключ и вдруг обнаружила, что совсем не хочу спешить наверх. Тарвин остановился рядом, ожидая, пока я открою.

— В следующий раз выберем спектакль, — сказала я. — Я покажу тебе, как стараюсь не смотреть на неправильно посаженные рукава.

— А я постараюсь не объяснять, почему на сцене неверно привязан канат.

— Значит, нам действительно будет о чём молчать.

Он улыбнулся и отпустил мою руку только после того, как дверь поддалась.

Поднимаясь по лестнице, я всё ещё чувствовала тепло его пальцев.

В комнате ничего не изменилось: узкая кровать, полосатое покрывало, кувшин возле стены. Я сняла плащ, развязала ленту и положила её на спинку стула, вместо того чтобы сразу спрятать в ящик.

Тетради со мной не было.

Я легла, некоторое время слушала звуки двора и поняла, что впервые за долгое время вспоминаю прошедший день не с того, что следует завтра исправить.

Утром я пришла к павильону раньше помощниц.

Возле двери стоял посыльный с конвертом. Он спросил моё имя и дождался, пока я открою мастерскую, чтобы передать письмо и получить отметку о вручении.

Я узнала печать торгового дома.

Внутри всё оставалось на вчерашних местах. Пальто Тэвиса ждало примерки с новой внутренней деталью, на столе Савеи лежала снятая отделка, а подкладка для следующего заказа была сложена в подписанный свёрток. За окном светлела вывеска с грифоном, черепахой и лисицей.

Я положила конверт на прилавок и вскрыла его.

Это был ответ на моё заявление. На этот раз не требовалось гадать, что означает смена владельца и как долго ещё придётся ждать решения.

Продлевать аренду не собирались.

Я сверила дату с квитанцией. Ошибки не было: в день окончания оплаченного срока я должна была убрать с участка свой павильон.

Я раскрыла календарь. Пять дней. За пять дней мне предстояло найти место для мастерской и вывезти даже стены. Я коснулась списка заказов, будто он мог удержать всё остальное на месте.

Внизу стояла знакомая подпись — Варден Кроуст.