Глава 8. Коллекция из невозможного

Я забрала письмо у Тарвина и ещё раз посмотрела на аккуратно сложенный лист.

Внизу страницы всё ещё виднелась приписка Вардена. Я загнула этот угол внутрь. Отвечать ему сейчас не было сил; придумать, что сказать семьям, всё равно придётся.

— Ты так смотришь на палубу, — заметил Тарвин. — Это злость или уже план?

— Пока злой план.

— Обычно самые трудные начинаются именно так.

Я оглянулась на паром.

Павильон стоял на палубе, из окон падал тёплый свет. Над крышей двигался флаг Рэссы, а вдоль причала тянулось свободное пространство, которое днём использовали проходящие к соседним судам люди.

— Если зрители будут на берегу, а дети — здесь?

Тарвин не ответил сразу. Прошёл до края причала, посмотрел на проход, затем на сходню.

— Во время обычной работы нельзя. Здесь идут люди, несут груз, подходят к соседней стоянке. Но в день ярмарки погрузка заканчивается раньше. Ближе к вечеру этот участок почти пустой.

— Почти — мне не подходит.

— Мне тоже. Поэтому сначала нужно узнать, можно ли получить его на определённое время только под твой показ.

Я подошла ближе.

— Сколько людей здесь вообще можно поставить?

— Не знаю.

— Очень обнадёживает.

— Зато это честный ответ.

Я вздохнула. Тарвин уже смотрел вдоль причала, отмечая проходы, и я встала рядом, чтобы видеть их так же.

Тарвин указал на площадку между причальной дорогой и водой.

— Если разрешат перекрыть этот участок, зрителей можно оставить на суше. На паром будут подниматься только участники и те, кто им помогает. Сходня останется свободной. Но места всё равно немного.

— Мне не нужен городской праздник. Я хочу показать двадцать вещей.

— Не двадцать одновременно.

— Спасибо, капитан.

— Всегда пожалуйста, мастерица.

Я засмеялась, хотя минуту назад собиралась продолжать сердиться на весь торговый дом Кроуста.

Я мысленно провела первого ребёнка от двери до середины палубы и обратно. Второго оставила ждать в мастерской.

Никто не должен сталкиваться в проходе. Для смены облика можно выделить свободный участок у входа, подальше от ограждения. Следующий выходит, когда предыдущий уже вернулся.

Я представила сиреневое пальто Фирли на фоне воды, резные углы павильона за её спиной, лица родителей на берегу. Вместо чужого нарядного зала — наша мастерская. Мне вдруг захотелось увидеть это по-настоящему.

— Завтра утром узнаем про площадку, — сказала я. — Но сначала я хочу поговорить с семьями. Показ был частью ярмарки, когда мы принимали заказ. Я не собираюсь решать за них, что теперь дети обязаны выступать на моём пароме.

Тарвин кивнул.

— Что нужно от меня?

Я посмотрела на него.

Он отпустил верёвку сходни и повернулся ко мне, ожидая ответа.

— Узнай, когда возле стоянки действительно нет погрузки и движения соседних судов. Только время. Ни с кем пока не договаривайся от моего имени.

— Сделаю.

— И ещё мне понадобится понять, где поставить тех, кто ждёт своей очереди.

— Это можем посмотреть вместе утром.

— Вместе.

Он взял меня за руку, и мы продолжили путь.

Письмо Вардена лежало в моей сумке. До дома я больше его не доставала.

Утром я приложила письмо к странице с ярмарочными записями и зачеркнула прежний адрес показа. Новый написала карандашом: разрешение ещё предстояло получить.

Когда пришли Грэнна и Савея, я уже разложила на столе список двадцати заказов.

Часть строк была перечёркнута после выдачи готовых вещей. Возле остальных стояли разные отметки: «последняя примерка», «отделка», «проверить застёжку», «ждём ткань».

Савея сняла плащ, увидела разложенные бумаги и остановилась на полпути к своему столу.

— Снова переезжаем?

— На этот раз нас только исключили из показа торгового дома.

Она медленно повесила плащ обратно на крючок.

— Я ведь почти успела обрадоваться слову «только».

Грэнна молча взяла письмо. Пока они читали, я разглаживала ладонью край списка заказов, уже мягкий от бесконечных поправок.

— Если родители согласятся, устроим показ здесь, на пароме.

— А зрителей куда поставим? — Грэнна выглянула на узкий причал.

— Это ещё предстоит решить. Как и то, когда мы всё закончим.

Я прикрыла ладонью строки с отметкой «выдано». Открытой осталась большая часть страницы.

До ярмарки оставалось мало времени. Последние дни я специально сохраняла для окончательных поправок, но переезд съел часть запаса. Мы не остановили работу полностью, однако потеряли часы на упаковку, временную комнату, возвращение тканей и устройство нового места.

Теперь нужно было не просто выдать заказчикам готовые вещи, но и оставить время хотя бы на одну общую проверку перед показом.

— Сколько комплектов ещё требуют нашей работы? — спросила Грэнна.

Мы прошлись по списку. Несколько вещей нужно было только забрать после уже назначенной выдачи. У части оставалась отделка. Три основы требовали заключительной проверки во втором облике. Ещё два заказа были сложнее остальных, но их основные конструкции уже прошли примерки. А у нескольких вещей не хватало одного и того же материала.

Савея первой остановилась на этих строках.

— Отделочная ткань должна прийти завтра.

Я кивнула.

Мы заказали её после того, как закончили основную часть примерок. Мне требовался тонкий, но прочный отрез для воротников, краёв и нескольких узких планок. Первоначально я выбирала его не ради общей коллекции: просто один материал подходил сразу нескольким вещам и позволял не покупать пять разных кусков там, где требовалось совсем немного. Ткань везли сверху по реке вместе с другим мелким грузом. По расчёту она должна была оказаться у нас с запасом.

— Завтрашним рейсом привезут, и успеем, — сказала Савея.

Я уже смотрела на шкаф с остатками. Грэнна проследила за моим взглядом и без лишних слов открыла дверцы.

После переезда остатки лежали гораздо аккуратнее, чем прежде. Каждый свёрток был подписан. Там находилась зелёная шерсть, немного сиреневой ткани после пальто Фирли, несколько светлых и серых отрезов, тёплый коричневый материал, полосы подкладки, куски плотного полотна и небольшие остатки более нарядных тканей из моих прежних запасов.

Савея развернула сиреневый остаток. На воротник хватило бы, на два — уже нет.

— Даже если груз задержится, без одежды никто не останется, — сказала Грэнна. — Основы готовы.

— Без одежды — нет. Но некоторые семьи согласовали именно этот цвет на воротниках и планках.

— Подождём до завтрашнего рейса, — предложила Савея и убрала лоскут.

Я закрыла шкаф. Подкладка на столе ещё не была пришита, три вещи ждали проверки — за эту работу можно было взяться сейчас, пока задержка существовала только у меня в голове.

Первой пришла Дейра.

Фирли была с ней и принесла кораблик, хотя никакой примерки ей уже не требовалось.

— Мы будем ещё раз показывать пальто? — спросила Фирли, едва я объяснила, что случилось с ярмаркой. — И превращаться можно?

— Если захочешь. Мы отметим место на палубе, где хватит пространства для крыльев.

Фирли немедленно захотела. Дейра, однако, присела возле стола и понизила голос:

— А другие дети? Некоторые ведь боятся превращаться при посторонних.

— Можно выйти человеком, можно вовсе не выходить. Готовую вещь каждый заберёт в любом случае.

Фирли уже проверяла, легко ли кораблик вынимается из кармана. За неё я не волновалась.

Отец Мевика, пришедший следом, выслушал меня с тревогой. Сын не любил чужих взглядов, и мужчина боялся даже предлагать ему участие. Я попросила сначала поговорить с самим Мевиком: пусть знает, что на показе можно остаться человеком, а если передумает — никто не станет его уговаривать. Отец обещал спросить.

Мать Рэссы отреагировала иначе.

— Она согласится прежде, чем я закончу вопрос. Я лучше сразу уточню, можно ли ей взять рисунок.

— Можно, если он помещается в карман.

— Тогда за этим будет следить она сама.

К полудню Дейра собрала ответы. Из двадцати детей, для которых мы шили ярмарочные комплекты, девятнадцать хотели участвовать. Одна девочка отказалась: она не любила толпу. Её мать заберёт наряд, как договорились. С Фирли, чьё пальто в большой заказ не входило, у нас снова получалось двадцать участников. Двое собирались выйти только в человеческом облике.

Я вычеркнула её имя только из списка участников. Напротив её заказа оставила прежнее время выдачи.

Мать посмотрела на зачёркнутое имя и осторожно спросила, не обиделась ли я.

— Приходите за платьем. Будем рады вас видеть, — ответила я.

С местом для показа повезло меньше.

Управление пристаней разрешило временно занять часть причала, но потребовало оставить свободным проход к воде и не перекрывать соседнюю стоянку. На бумаге всё выглядело понятно. На месте — тесно.

Мы с Тарвином стояли на берегу после окончания утренней погрузки. Он принёс длинную верёвку, которой недавно размечал основание павильона.

— Я начинаю подозревать, что половина моей новой жизни держится на этой верёвке, — сказала я.

— Вторую половину занимает твоя тетрадь.

— А ты?

Он задумался.

— Видимо, стараюсь не попасть между ними.

Я протянула ему конец.

Мы обозначили разрешённый участок. Если поставить людей в два ряда, они не перекрывали дорогу. Перед ними оставалось пространство до сходни. Дальше начиналась зона, куда во время показа никто из зрителей заходить не должен.

— Скамьи поместятся только вдоль дальней стороны, — сказал Тарвин, натягивая верёвку. — Если поставим здесь, загородим проход.

Я посмотрела на список: двадцать выходов. Не все зрители смогут столько простоять.

— Значит, придётся говорить коротко, — заметил он. — К десятому рассказу про воротник даже родители начнут мечтать о реке.

— Я ещё ничего не сказала, а меня уже торопят!

Я ткнула его верёвкой в ботинок. Он со смехом отступил и едва не угодил в собственную разметку.

Мы решили поставить несколько скамей для старших родственников, а остальные зрители смогут стоять. Количество приглашений пришлось ограничить: по одной семейной карточке каждому участнику и несколько отдельных — соседям, мастерам и людям, которые уже помогали ателье.

Случайные прохожие всё равно будут останавливаться, и Тарвин предложил поставить у входа двух матросов: они проследят, чтобы люди не занимали проход. А встречать семьи должен был кто-то знакомый с детьми.

Я чуть не назвала Дейру. Она уже столько для нас сделала, что её помощь незаметно стала казаться само собой разумеющейся. Пришлось оставить возле этой задачи пустую строку — сначала спросить, сможет ли она.

— Что ты берёшь на себя? — спросила я.

— Я могу отвечать за судно, сходню и свободный проход. Во время показа паром остаётся пришвартованным. Никто не меняет швартовы, не приносит груз, не занимает палубу без согласования. Ещё могу дать двух людей из команды у входа на причал, если им оплатить дополнительное время.

— Вот это мне подходит.

— А порядок детей, одежда и всё красивое — не ко мне.

— Я запишу твою редкую скромность.

— Только не на договоре. Вдруг потом используют против меня.

За последние дни мы почти всё время виделись среди чужой работы. Теперь причал опустел; Тарвин подошёл ближе и спросил то, в чём я не хотела признаваться даже себе:

— Боишься, что не придут?

— Семьи придут. А остальные… В торговом доме ярмарка, большой зал, музыка. Я же зову искать старый грузовой паром.

За спиной прошли двое грузчиков, даже не взглянув на наши верёвки. Я проводила их глазами и вдруг представила: дети уже одеты, Савея ждёт у двери, а на берегу пусто.

— Элсена, здесь всё равно не поместится половина города.

— Знаю. Мне и не нужна половина.

Я отпустила верёвку и распрямила пальцы. На ладони осталась красная полоса. После письма Вардена хотелось собрать такую толпу, чтобы он непременно о ней услышал; за этим желанием я едва не забыла, ради чего вообще затевала показ.

— Пусть придут те, кому нужна наша работа, — сказала я. — Только пусть придут.

Тарвин взял мою ладонь и провёл большим пальцем рядом с красной полосой.

— Принесёшь приглашения — мои люди развезут их с рейсами. А за тех, кто уже решил прийти, придётся перестать волноваться.

— С последним обещать не могу.

Он наклонился ко мне, и я сама встретила его поцелуй. Несколько мгновений мы стояли так посреди незаконченной разметки, пока с ближайшего судна не окликнули капитана.

Порядок выхода пришлось составлять вместе с детьми. Первый мой вариант оказался слишком разумным. Я распределила участников по сложности второго облика, чтобы после каждого превращения у нас оставалось достаточно времени проверить проход.

Фирли увидела список и сразу спросила:

— Почему я третья?

— Потому что перед тобой выходят двое детей, которые не меняют облик.

— А почему не первая?

— Сначала выйдут те, кто остаётся человеком. Нам так проще проверить проход.

Фирли указала на верхнюю строчку.

— Но я из детей самая первая пришла к вам!

Рэсса, стоявшая рядом, возразила:

— Тогда первой должна быть старая куртка боцмана. Она вообще была раньше тебя.

Фирли задумалась.

— Куртка не ребёнок.

Мевик, сидевший на скамье, оторвался от новой светлой пуговицы на своей планке и вмешался:

— А можно не делать, кто важнее? Пусть первый будет тот, кто меньше боится.

Все посмотрели на него. Он сразу нахмурился.

— Я не сказал, что это я.

Рэсса расхохоталась.

Я села рядом с ними.

— Давайте иначе. Мне нужно, чтобы выходы не мешали друг другу. А вам нужно понимать, когда готовиться. Первыми пойдут те, кто остаётся в человеческом облике. Потом те, кто хочет показать оба. Внутри этих групп порядок можете выбрать сами.

— Жребием, — немедленно предложила Рэсса.

Мевик предупредил, что Фирли непременно заглянет в бумажки. Она так горячо возмутилась, что тянуть жребий мы поручили Савее. Фирли досталось место сразу после Мевика. Разочарование длилось недолго: она решила, что зато успеет напомнить ему про пуговицы.

— Они пришиты, — заметил мальчик.

Фирли всем видом показала, что это ещё ничего не гарантирует.

Рэсса выбрала выход в человеческом облике, затем возвращение в мастерскую и второй короткий проход уже лисицей. Ей хотелось показать, что рисунок остаётся ровным в обоих случаях.

— Только настоящий папин рисунок на показ не бери, — попросила мать.

— Я возьму копию.

Я выдохнула: хотя бы за этот старый лист можно было не волноваться перед выходом.

Для каждого ребёнка мы записали не только порядок, но и то, что именно он хочет показать. Фирли — крылья и карман. Мевик — посадку на панцире и ряд разных пуговиц. Рэсса — футляр для рисунков. Другим детям были важны свои вещи: свободный хвост, застёжка, до которой можно дотянуться лапой, рукав, который не исчезает после превращения, воротник, не собирающийся у шеи.

Я перечитала короткие пометки и зачеркнула половину заготовленных объяснений.

Лучше дать детям спокойно показать, как всё работает.

Судно с отделочной тканью не пришло утром.

Савея первой заметила это по мне.

Я три раза выглянула в окно, хотя с нашего места всё равно нельзя было увидеть причал, куда прибывал нужный груз.

— Может быть, просто позже, — сказала она.

— Может быть.

Я продолжила проверять край накидки.

Через час пришёл посыльный от поставщика. Я увидела его сумку и сразу поняла, что ткани с ним нет.

В коротком письме сообщалось: рейс отложили на десять дней. Поставщик предлагал дождаться груза или вернуть плату за недоставленный отрез.

Десять дней. Показ к тому времени уже закончится.

Я опустила письмо и встретилась взглядом с Савеей. Грэнна тоже отложила шитьё; по моему лицу обе уже поняли, что завтрашней ткани не будет.

Я сама сказала:

— Отделки не будет вовремя.

Савея медленно выдохнула.

— Сколько заказов задержится?

Мы уже знали ответ. Шесть.

На четырёх вещах не хватало узких планок и обработки края, на пятой — внешнего воротника. В шестом заказе оставались две дополнительные вещи к уже готовому наряду. Заменить ткань без согласия семей было нельзя.

Можно было перенести выдачу и снять незаконченные вещи с показа. Или подобрать замену, которая устроит заказчиков.

Я представила дымчато-синий шёлк в лавке у Верхнего моста. Похожий оттенок, тонкий край. На мгновение захотелось просто купить его и ничего не объяснять.

Потом вспомнила, как долго одна из матерей прикладывала наш образец к лицу сына.

Савея провела пальцем по одной из бирок.

— Я могу пройти по магазинам.

— Искать будем. Но сначала сообщим семьям.

Она подняла глаза.

— Даже если найдём почти такую же?

— Особенно если почти такую же.

Грэнна кивнула и вернулась к своему шву.

Я достала список адресов.

Я нашла шесть адресов. Возле первого долго держала кончик пера, пока не расплылось пятнышко чернил. Сказать вслух, что мы не успеваем, было по-прежнему страшно. Но на выдаче говорить это будет ещё хуже.

Дейру я просить о шести новых визитах не стала. Мы с Савеей разделили адреса, а Грэнна осталась в ателье с работой, которую можно было продолжать.

— Если кто-то придёт без записи? — спросила она.

Я уже потянулась обратно к тетради, чтобы оставить ещё одну подробную запись.

Грэнна ждала ответа, держа незаконченный шов. Я убрала руку.

— Простую починку принимайте только на срок после ярмарки. Новые сложные заказы пока не берём. По готовым вещам всё записано в тетради. Если нужен крой или цена, пусть дождутся меня.

— Вот теперь можете идти.

Я ушла.

Первая мать выслушала меня возле собственной лавки.

Её сыну шили короткую куртку с широким раскрывающимся участком вдоль спины. На воротнике должна была лежать дымчато-синяя отделка.

— Саму куртку мы успеваем, — объяснила я. — Но согласованная ткань для края придёт после показа. Можно перенести выдачу. Можно выбрать замену и пересчитать стоимость. Если вам не подходит ни один вариант, обсудим отказ от заказа и возврат денег. Без вашего согласия я ничего менять не буду.

Женщина нахмурилась.

— А если я хочу именно тот цвет?

— Тогда вы получите именно его, только позже.

— На ярмарку сын останется без куртки?

— На показ в ней не выйдет. Если вам важнее срок, посмотрим замену.

Она задумалась.

— Я зайду вечером.

Вторая семья сразу выбрала ожидание. Основной наряд у них был готов, но две дополнительные вещи требовали той самой ткани. Мать решила забрать весь комплект после ярмарки и отказаться от выступления. В списке участников осталось девятнадцать имён. В заказе я записала новый срок.

Третья заказчица расстроилась сильнее.

— Но мы выбирали именно синий.

— Да. Поэтому я не стану сейчас пришивать другой и говорить, что разницы нет. Приходите сегодня, я разложу всё, что есть. Если ничего не понравится, закончим после прибытия вашего материала.

Она согласилась прийти.

К возвращению в мастерскую я была усталой, но спокойной. Савея уже вернулась со своей половины адресов.

— Из моих трёх семей две придут выбирать замену. Третья хочет дождаться первоначальной ткани и в показе участвовать не будет.

— Значит, восемнадцать участников, — сказала я и поправила список. — Кто-нибудь ругался?

— Одна мать сказала, что лучше узнала сейчас, чем на выдаче. Думаю, это можно считать удачным разговором.

Вернувшись к столу, я подняла незнакомую готовую деталь. Савея пояснила, что Грэнна закончила основу для Неви, а она успела закрыть край: на бирке стояло разрешение на сборку.

Я подцепила пальцем край, собираясь вывернуть всю вещь, и заметила три отметки на бирке. Моя — после примерки основы, Грэнны — возле внутреннего соединения, Савеи — напротив отделки.

Я проверила только то, что действительно требовалось проверить сейчас: свободно ли открывается застёжка и не попала ли отделка на подвижную часть. Всё работало.

— Хорошо, — сказала я и положила вещь в чехол.

Савея улыбнулась.

— И всё?

— А вы хотите, чтобы я распорола?

— Нет. Просто наслаждаюсь историческим моментом.

— Работайте, пока момент не закончился.

После обеда мы вынесли на большой стол все материалы, которые действительно могли использовать. Даже маленькие остатки разложили отдельно: сиреневую шерсть от пальто Фирли, тёмно-зелёную от жилета Мевика, золотисто-коричневые полосы, вишнёвую ткань и немного светлой шерсти. Нашёлся и кусочек зелёного шёлка из прежних запасов.

Серо-синий лоскут, который мы прикладывали к плечу Тарвина, я отложила: это был лишь образец для его будущего плаща, большого отреза мы ещё не покупали.

Савея добавила коробки с тесьмой.

Когда пришли первые родители с детьми, стол выглядел скорее как собрание всех наших прежних решений, чем как достойная замена отсутствующему отрезу. Я развернула вишнёвый кусочек пошире, пытаясь закрыть им потёртый сгиб соседней ткани. Потом убрала ладонь. Прятать здесь было нечего, просто хороших отрезов хотелось больше. Я рассчитывала показать людям понятные варианты, а передо мной лежали куски совершенно разных цветов.

Первой подошла Ильма, девочка с длинными тёмными косами. В её втором облике руки превращались в небольшие крылья с мягкими серыми перьями. Для неё мы шили светлую куртку; синий ворот должен был сделать её наряднее.

Ильма посмотрела на остатки.

— А можно этот?

Она выбрала вишнёвый.

Её мать удивилась.

— Мы же специально смотрели холодные цвета.

— Но этот красивее со светлым.

Я приложила ткань к куртке.

Девочка оказалась права. Вишнёвый край делал светлую шерсть теплее и подчёркивал тёмные волосы. В её втором облике цвет не спорил с серыми перьями.

— Можно сделать ворот целиком? — спросила мать.

Я развернула лоскут и приложила к выкройке: на весь воротник не хватало.

— Оставим верх светлым, а вишнёвую ткань пустим снизу и по краю. Посмотри, как будет.

Я сложила пробу на ладони. В покое тёмного почти не было видно, зато стоило приподнять край — появлялась узкая вишнёвая линия. Ильма повторила движение сама и улыбнулась. Так мы и записали в заказе.

Следующий мальчик примерил к своей куртке зелёную отделку, потом коричневую, но ни одной не выбрал.

Его мать разгладила основной материал возле ворота.

— Давайте оставим край из той же ткани. А вместо контраста можно сделать одну заметную застёжку?

Савея рассыпала на столе несколько застёжек, и мальчик выбрал деревянную пуговицу с волнистой резьбой. К концу часа вместо одного синего образца у нас лежали четыре разных сочетания. Я повесила куртку Ильмы рядом с жилетом Мевика и отступила, пытаясь увидеть их вместе.

Сиреневое пальто Фирли лежало тут же, на стуле, пока сама она рассматривала лоскуты.

Цвета были разными, но взгляд каждый раз останавливался там, где одежда менялась вместе с ребёнком. У Фирли — на складках и большом кармане. У Мевика — на подвижной планке с пуговицами. У Ильмы цвет появлялся, когда она поднимала крылья.

Я позвала Савею и подняла вишнёвый край.

— А если на остальных вещах тоже выделить вот эту часть? Ту, которая раскрывается. Цвета могут быть разными.

Она взяла накидку и приложила к подвижной складке узкую тесьму. Получалось: в человеческом облике — почти незаметная полоска, после превращения — продолжение рисунка.

— Готовые переделывать не успеем, — предупредила Грэнна.

— И не будем. У Фирли видны сами складки, у Мевика — планка с пуговицами. Они и так показывают, что меняется вместе с ребёнком.

Я разложила рядом ещё две вещи. Разрозненные цвета больше не спорили друг с другом; взгляд останавливался на крыле, на плече, у края будущего панциря. Всего несколько минут назад мне было стыдно показывать эти остатки, а теперь я уже прикидывала следующий воротник.

Грэнна перевернула накидку.

— Цветную-то складку хоть не пришьём случайно намертво.

— Прекрасная художественная причина, — согласилась я, и она фыркнула.

Мы позвали оставшиеся семьи.

Они подходили небольшими группами. После каждого разговора я прикалывала к записи новый образец.

Четыре семьи согласились на замену. Две решили дождаться заказанного материала; их листы я убрала в отдельную папку с новыми сроками.

Один мальчик захотел два оттенка на одной планке, потому что никак не мог выбрать между зелёным и коричневым. Его отец собирался решить за него, но посмотрел на образец и пожал плечами:

— Если хватит обоих, пусть будут оба.

Хватало.

У маленькой девочки с длинным хвостом вместо запланированной синей отделки появилась золотистая нижняя часть короткой накидки. Снаружи её почти не было видно, пока девочка не меняла положение тела. Тогда край раскрывался вместе с запасом ткани.

Фирли увидела это и немедленно спросила:

— А почему у меня внутри не золотое?

— Потому что ты выбирала сиреневое пальто раньше, чем мы придумали золотой край.

Она осмотрела себя.

— Тогда пусть остаётся. У меня зато корабль.

Я решила, что это исчерпывающий довод.

После последнего заказчика стол оказался завален лоскутами. Савея раскладывала их по подписанным карточкам, а Грэнна сверяла новые сочетания с готовыми основами. Среди этого разноцветного беспорядка постепенно проступал порядок — уже понятный всем троим.

Я развернула тетрадь рядом с новыми образцами. Там, где изменился материал или прибавилась работа, нужно было заново посчитать стоимость.

Там, где замена обходилась дешевле, я уменьшила остаток платы. Освободившиеся деньги никуда не исчезали между строками.

В двух случаях новая отделка требовала немного больше работы. Там я отдельно показала родителям разницу ещё при выборе, и они согласились.

Я закончила расчёты, а потом обнаружила, что Савея уже собрала три новых варианта отделки и положила их рядом с нужными вещами.

— Я ещё не посмотрела, — вырвалось у меня.

— Детали пока не пришиты, — сказала Савея. — Образцы на бирках ваши. Я только всё подготовила.

Я проверила ближайшую бирку: действительно моя отметка. Чуть ниже — запись Грэнны о вчерашней примерке.

— Заканчивайте. Покажете перед упаковкой.

Савея не сразу взяла иглу.

— Без проверки каждой петли?

— Если я подойду проверять каждую, отправляйте обратно к раскрою.

Грэнна подняла на меня глаза, явно собираясь запомнить разрешение. Я отвернулась к своим деталям раньше, чем успела добавить ещё одно условие. Некоторое время всё равно прислушивалась: по шороху ткани, по паузам в разговоре пыталась угадать, не понадобилась ли моя помощь. За спиной спокойно шили. Я расправила выкройку и наконец взялась за ножницы.

Тарвин вернулся вечером и обнаружил меня на полу среди карточек с именами. Я размечала порядок выхода.

— Я боюсь спрашивать, — сказал он, остановившись у двери. — Но почему ты сидишь здесь?

— Потому что стол занят настоящей работой, а это пока только люди.

— Обычно люди считаются настоящей работой.

— Не мешай мне быть плохим руководителем.

Он снял плащ и присел рядом.

— Можно посмотреть?

— Можно.

На каждой карточке стояло имя ребёнка, его место в порядке, отметка о втором облике и имя взрослого, который будет ждать рядом.

— Это обязательно? — спросил Тарвин, указывая на последнюю строку.

— Да. Фирли может ходить сама, но если ей понадобится поправить застёжку перед выходом, Дейра должна быть рядом. То же для младших. Я во время показа не смогу одновременно стоять у двери и следить за всеми.

— А старшие?

— Для них взрослый остаётся на берегу или внутри по желанию. Я никого не заставляю держать мать за руку.

Тарвин переложил одну карточку.

— Здесь у тебя подряд два превращения с крыльями.

Я посмотрела.

— И?

— После первого мы должны убедиться, что перья не остались на проходе и ничего не сдвинулось. Лучше дать промежуток.

Я проследила отмеченный им проход и поменяла две карточки местами, оставив между выходами больше времени.

— Так?

— Для прохода лучше.

— Вот в это вмешиваться разрешаю.

— Запишем в договор?

Я толкнула его плечом.

Он сел рядом прямо на пол.

За столом Савея тихо засмеялась.

— Мы всё слышим, — сообщила она.

— Тогда подтвердите, что я спрашивал разрешения, — ответил Тарвин.

— Подтвердим за отдельную плату.

Грэнна не отрывалась от внутреннего шва.

— И по двойному тарифу после закрытия.

Я посмотрела на своих помощниц.

— Кажется, я слишком хорошо объяснила вам устройство оплаты.

— Наконец-то, — сказала Грэнна.

Тарвин рассмеялся.

Я смотрела на Тарвина: сидит на полу посреди карточек, смеётся с моими помощницами. Вчера мы едва нашли время побыть вдвоём, а сейчас мне не хотелось никого выгонять из мастерской.

Мой мужчина. Я впервые подумала это так просто, без оговорки на случай, если всё снова окажется ошибкой.

Приглашения делали на следующий день. Мать Рэссы принесла нарезанные карточки из плотной светлой бумаги. Брать плату за сами обрезки она не стала: они оставались после её обычной работы и были слишком малы для обложек. Зато я заплатила за нарезку, потому что двадцать с лишним ровных карточек всё равно требовали времени.

— Вы обязательно всё превращаете в счёт? — спросила она с улыбкой.

— Не всё. Рисунок Рэссы я пока не умею оценивать.

— И не пытайтесь. Она выставит такую цену, что весь паром придётся отдать.

Рэсса сидела у окна и рисовала на первой карточке маленький флаг.

— Я слышу.

— Именно поэтому говорю заранее, — ответила мать.

Мы не собирались превращать каждое приглашение в отдельную картину. Рэсса сделала один простой рисунок, а потом мы повторили маленький знак на остальных карточках: три фигурки над двумя волнистыми линиями.

Я вписала название ателье, день и время, новый причал. Ниже попросила приходить немного заранее и оставлять сходню свободной.

Я перечитала приглашение. Название ателье рядом с рисунком Рэссы занимало почти всю верхнюю строку, и добавлять к нему имя торгового дома больше не хотелось.

Дейра взяла часть карточек для семей и знакомых с другого берега.

Отец Мевика — несколько для мастерских возле лесного ряда.

Мать Рэссы обещала оставить приглашение у переплётчиков и соседей.

Я отдельно отнесла одно старому смотрителю прежней пристани.

Смотритель прочёл карточку, провёл пальцем по названию и усмехнулся:

— Значит, всё-таки устроили свою ярмарку. На пароме.

— Небольшой показ. Приходите, там и новый причал указан.

Он спрятал приглашение в карман дощечки. Я оставила ему право ничего не обещать.

Торговка шнурами удивилась приглашению ещё больше.

— Меня тоже зовёте? После того как я придумала вам название?

Я посмотрела на трёх нарядных существ, нарисованных Рэссой.

— Детям оно понравилось. Мне теперь тоже.

Женщина повертела карточку, словно искала подвох, и положила рядом с весами.

— Если покупателей не будет, загляну.

Для неё это почти звучало как обещание.

Оставшиеся дни мы считали примерками. Утром приходили дети, после обеда мы заканчивали вещи, а вечером я проверяла посадку и движение самых сложных деталей. Внутренние швы Грэнны и петли Савеи оставались на их совести.

Однажды Савея сама принесла куртку, у которой после движения загибался край. Мы заменили слишком мягкое укрепление и назначили короткую повторную примерку. В другой раз Грэнна остановила сборку: ткань некрасиво собиралась возле хвоста. Соединение пришлось немного сместить. Я внесла поправку и вернулась к своему столу. За спиной снова заработали ножницы; этот звук всё чаще успокаивал меня.

Коллекция постепенно занимала почти весь павильон. Чехлы висели вдоль стены по порядку выхода.

Рядом с ярким пальто висел строгий жилет, за лёгкой курткой — короткая накидка. Дети выбрали такие разные вещи, что перепутать их не удалось бы даже без подписей на чехлах.

И всё же, когда мы однажды вечером достали готовое и развесили вдоль стен для общей проверки, я увидела то, чего не могла нарисовать заранее. Каждая вещь была устроена так, чтобы её владелец мог двигаться свободно. Под крыльями раскрывался запас ткани; на панцире мягко ложилась спинка жилета. Короткий подол накидки освобождал хвост.

Карман Фирли оставался большим, потому что в нём жил кораблик. Пуговицы Мевика не стали одинаковыми ради «правильного» вида. Футляр Рэссы сохранял рисунки ровными, а не притворялся обычным карманом. В новых вещах цветные внутренние полосы появлялись именно там, где одежда раскрывалась и менялась вместе с ребёнком.

Я провела пальцем по вишнёвой полоске и вспомнила своё лицо утром, когда принесли письмо поставщика. Тогда я даже не хотела открывать шкаф с остатками.

Сейчас вещи висели рядом, и мне не хотелось заменить ни одного выбранного детьми цвета.

Савея отошла к дальней стене, чтобы увидеть весь ряд.

— Всё-таки лучше, чем с одинаковым синим.

— Только не говорите при тех, кто его ждёт. У нас ещё два заказа в первоначальном варианте.

Грэнна поправила чехол.

— Надеюсь, вы теперь не будете задерживать грузы ради вдохновения?

Я пообещала в таком случае отправить её за тканью вплавь. Мы ещё посмеялись, укладывая наряды обратно, и разошлись: на завтра была назначена общая репетиция.

На репетиции выяснилось, что карточки с именами были гораздо послушнее своих владельцев. Фирли вышла раньше времени. Мевик остановился посреди прохода, потому что обнаружил среди зрителей — которых пока не существовало — воображаемого знакомого. Рэсса решила, что после превращения ей нужно обязательно обежать не один раз вдоль размеченной части палубы, а два. Одна маленькая девочка отказалась выходить из павильона без старшей сестры. Другая, наоборот, не хотела возвращаться.

Через десять минут мой порядок перестал иметь отношение к происходящему. Тарвин наблюдал от сходни, изо всех сил сохраняя серьёзное лицо.

— Можешь смеяться, — разрешила я.

В этот момент Фирли пробежала мимо нас во второй раз и крикнула, что проверяет ветер. Тарвин отвернулся к воде; плечи у него предательски задрожали. Я со вздохом закрыла тетрадь.

— Стоп. Все возвращаются.

Дети постепенно собрались возле павильона.

— Мы не будем учить вас ходить одинаково, — сказала я. — Мне нужно только четыре вещи. Выходить по одному. Не обгонять предыдущего. Возвращаться через ту же дверь. И менять облик только там, где мы отметили место.

Рэсса сразу уточнила, можно ли красиво поворачиваться и махать зрителям. Фирли хотела доставать кораблик, а Мевик — просто пройти и вернуться. Я разрешила всё, напомнив только, что рядом тоже будут дети и им нужно оставить место. Мевик впервые за репетицию расправил плечи.

Вторая попытка прошла лучше. Рэсса всё ещё добавляла поворот, которого я не просила, а Фирли махала дяде. Зато в проходе никто не сталкивался. Я открыла тетрадь и зачеркнула последнее лишнее указание.

После репетиции родители задержались ненадолго.

Мы раздали окончательные карточки с временем прихода и ещё раз проверили, кто помогает младшим переодеваться и ждать очереди.

Дейра подошла последней.

— У вас есть кому встречать гостей?

— Два человека Тарвина будут следить за проходом. Но мне нужен кто-то, кто знает семьи и сможет подсказать, где ждать.

— Я могу.

— Дейра, вы и так…

Она подняла ладонь.

— Я сначала спрошу мужа, сможет ли он забрать Фирли после её выхода. Если сможет — останусь у входа. Если нет, нет.

Я улыбнулась.

— Вот так мне подходит.

— Учусь у вас.

— Плохого не перенимайте.

Фирли уже стояла возле сходни и кричала матери:

— Я могу сама дойти!

— Пока можешь постоять и подождать!

Я решила, что завтра Дейре понадобится вся её способность говорить спокойно.

Вечером перед показом я задержалась в мастерской, пообещав помощницам ничего больше не переделывать. Чехлы были закрыты, бирки проверены, запасные застёжки убраны в отдельную коробку. На столе оставили только нитки для мелкой поправки. Я обошла весь ряд и остановилась у своего места, где впервые за много дней не лежало срочной работы.

Приглашения были разнесены. Я точно знала это, потому что последний человек, которому поручили карточку, уже вернулся.

Тарвин поднялся на паром, когда я закрывала шкаф.

— Всё?

Я огляделась.

— Кажется.

— Опасное слово.

— Хорошо. Всё, что мы собирались закончить сегодня, закончено.

— Так лучше.

Он подошёл к одному из чехлов.

— Можно?

— Этот можно открыть.

Внутри висела короткая светлая куртка Ильмы. Тонкий вишнёвый край был виден лишь под воротом.

Тарвин посмотрел.

— Это та самая замена?

— Одна из них.

— Я ничего не понимаю в коллекциях, но выглядит так, словно именно это и собирались сделать.

— Не говори родителям. Они знают правду.

— Я имел в виду не обман. Просто вещь не выглядит запасным вариантом.

Я закрыла чехол.

— Потому что после выбора она перестала им быть. Ильма сама захотела этот цвет.

Мы вышли на палубу.

На пустом берегу ждали скамьи — немного, чтобы не сужать проход. Верёвкой был отмечен участок для зрителей, у сходни стоял указатель с флагом Рэссы. Днём мы спорили из-за каждого свободного шага; теперь эта площадка казалась пугающе большой.

— Сколько приглашений мы раздали? — спросила я.

Тарвин назвал примерное количество.

— Не нужно было отвечать.

— Ты спросила.

— Я надеялась, что цифра меня успокоит.

— Помогло?

— Нет.

Он опёрся на ограждение.

— Завтра я здесь с самого утра. Потом уйду в обычный рейс на другом судне и постараюсь вернуться до начала. У сходни останется мой боцман, он будет отвечать за паром и знает весь порядок. Погоду и швартовы он проверит ещё раз перед показом. Если поднимется сильный ветер, перенесём его.

Я посмотрела на него.

— Ты не обязан отменять работу ради моего показа.

— Я и не отменяю. Именно поэтому сказал, что уеду.

Я улыбнулась.

Я прислушалась: внутри было разочарование, но уже не желание немедленно найти ему дело здесь, рядом со мной.

— А если задержишься?

— Передам сообщение. Ты начнёшь без меня.

Я нахмурилась.

— Мне бы не хотелось.

— Мне тоже. Но показ твой, Элсена. Он не должен зависеть от того, успел ли я причалить.

Я знала, что Тарвин прав, но сейчас хотелось просто прижаться к нему и хоть несколько минут не слышать про завтрашний день. Я положила голову ему на плечо. Под щекой собралась складка старого плаща, который всё ещё немного тянул слева.

— После ярмарки я всё-таки дошью тебе новый.

— После театра.

— Мы сначала идём в театр?

— Ты обещала.

— А если я назначу примерку?

— У меня есть запись в тетради.

Я подняла голову.

— Ты проверял?

— Нет. Но очень надеюсь, что она там осталась.

— Осталась.

Он улыбнулся и поцеловал меня. Мы постояли ещё немного возле пустых скамей.

Потом я отправила Тарвина домой, а сама вернулась внутрь только для того, чтобы погасить лампы.

Утром Грэнна и Савея пришли в обычное время. До показа оставалось несколько часов, и никто уже не предлагал сделать наряды ещё красивее. Мы только переставили застёжку, на которую пожаловались родители: при повороте она натирала ребёнку шею. После проверки Савея закрыла коробку, а Грэнна убрала ножницы.

— Значит, теперь ждём?

Я посмотрела на часы.

— Теперь ждём.

Первой пришла Фирли.

До начала оставалось столько времени, что мы ещё успели бы спокойно пообедать.

Дейра тащила её за руку.

— Она проснулась до рассвета.

— Потому что я должна проверить ветер.

— Ветер проверили без тебя несколько тысяч людей.

Фирли поднялась на палубу.

— Но они не знают про мой карман.

Следом появился Мевик с родителями.

Потом Рэсса.

Остальные участники подходили постепенно.

Шум в мастерской больше не пугал: чехлы висели по порядку, карточки лежали под рукой, помощницы встречали детей и сразу знали, куда их направить.

Я вышла на палубу.

Скамьи на берегу всё ещё были пусты. Конечно, до начала оставалось время. Но достаточно много людей уже знали о показе, и ни одного постороннего я пока не видела.

Указатель был на месте, флаг уже расправился на ветру. Оставалось дождаться тех, кому мы разнесли приглашения.

Восемнадцать нарядов были готовы к показу: часть ещё висела в чехлах, часть дети уже надели. Заказ девочки, которая не хотела выступать, забрали; ещё два комплекта ждали своей ткани. Я знала каждую оставшуюся недоделку. Но сегодня нам было что показать.

Я потерла ладони о юбку и остановилась. Мела на них давно не было.

Я посмотрела на пустое место для зрителей. До начала оставалось совсем немного. И я понятия не имела, придёт ли кто-нибудь на наш маленький показ у воды.